Клоны 28-03-2005 23:28 к комментариям - к полной версии - понравилось!

Клоны Борменталя

Максим Кононенко (Mr.Parker) специально для ГАЗЕТЫ

Несмотря на всю борьбу начальника отдела культуры ООО «Идущие вместе» Михаила Мясоедова и православных хоругвеносцев, в Большом театре таки дали оперу «Дети Розенталя», созданную на основе либретто «калоеда» и «порнографа» Владимира Сорокина. Для тех, кто следил только за внешними проявлениями конфликта, вкратце расскажу содержание оперы. Ученый Алекс Розенталь открыл способ клонирования человека и создал современные копии Моцарта, Верди, Чайковского, Вагнера и Мусоргского. После смерти Розенталя в смутном 1992-м его дети-композиторы оказываются, что называется, не при делах. Они играют за деньги на привокзальной площади (вообще-то сомнительный момент – в те годы можно было заработать только на исполнении песен Богдана Титомира), где Моцарт знакомится с проституткой Таней. Между ними случается роман, и Таня решает оставить профессию, чем крайне недоволен Танин сутенер Кела. Во время свадьбы коварный Кела угощает друзей-композиторов и Таню отравленной водкой. В общем, все умерли, кроме Моцарта, у которого еще с прошлой жизни выработался иммунитет к яду (спасибо Сальери или еще там кому).

Как видите, ни калоедства, ни порнографии тут нет и в помине. И все же, как ни удивительно должно звучать подобное для знающих меня и мое отношение к крупнейшему современному русскому писателю Владимиру Сорокину людей, я в случившемся конфликте оказываюсь на стороне Михаила Мясоедова, «Идущих вместе» и православных хоругвеносцев. Мне, как и всем вышеперечисленным, кажется, что постановка оперы «Дети Розенталя» в Большом театре была ошибкой. И вот почему.

Существуют вещи, ценные своей неизменностью. Например, крестный ход в пасхальную ночь. Или прыжки через костер в купальскую ночь. Или жертвоприношение барана на Курбан-байрам. Или ритуал смены почетного караула у Могилы неизвестного солдата. Трудно представить себе, что когда-нибудь форма этих публичных акций будет изменена. Что во время крестного хода священники будут ехать на электромобилях и держать в руках светящиеся неоном кресты. Что язычники будут прыгать через костер с помощью антигравитационных приспособлений. Что барана на Курбан-байрам будут убивать не кинжалом, а электричеством. Что часовые у Могилы неизвестного солдата будут не стоять, а сидеть на удобных пляжных стульчиках. Все это называется «традиция».

Знаменитый дизайнер Артемий Андреевич Лебедев однажды сказал: «В Мавзолее трафик низкий, потому что там контент редко апдейтится». Тёма забыл отметить еще одно важное свойство мавзолейного трафика – он неиссякаем. Как неиссякаем туристический трафик к египетским пирамидам, картине «Джоконда» или в Большой театр. Большой театр – это такой же мавзолей, как и тот, что стоит на Красной площади. Как и те, что стоят в Гизе. Большой театр – это древний храм, и устраивать в нем высокотехнологичные современные представления нельзя просто потому, что в музеях обычно не шумят.

Где-то в пирамиде Хеопса лежит скрытая от праздных зевак мумия фараона. В мавзолее лежит открытое праздным зевакам тело Владимира Ильича Ленина. Трудно себе представить, что в пирамиду Хеопса положат другую мумию. Так же, как трудно себе представить, что в мавзолее тело Ленина заменят на какое-нибудь другое – чтобы временно повысить трафик. Так же и с Большим театром. В Большом театре лежит мумия русской классической оперы. «Евгений Онегин», «Борис Годунов», «Иван Сусанин», «Пиковая дама» и «Хованщина». Чайковский, Глинка, Мусоргский, Римский-Корсаков – это их пантеон, это их мавзолей и их братская могила. И там все должно оставаться так, как было сто лет назад – в Большом всегда, до скончания веков должны идти «Евгений Онегин», «Борис Годунов», «Иван Сусанин», «Пиковая дама» и «Хованщина». Ставить в Большом театре новую оперу – это создавать клона Чайковского, Мусоргского и Римского-Корсакова, потому что новой оперы быть не может – этот жанр мертв, мертв не меньше, чем жанр оды, басни или псалма.

Разумеется, Владимир Сорокин все это понимает. Разумеется, именно поэтому в его либретто речь идет о клонированных композиторах, ведь «Дети Розенталя» не что иное, как клон оперы, имеющий все внешние признаки родителя, но все же родителем не являющийся. И именно поэтому фамилия Розенталь так напоминает фамилию ассистента профессора Преображенского Борменталя, который по своему возрасту и идеалистическому мировоззрению вполне мог стать сорокинским Розенталем. Старик Преображенский, породив из Клима Чугункина чудовище Шарикова, понял всю пагубность идеи клонирования. Но Борменталь не столь мудр, им движет не социальный, а чисто научный интерес. Борменталь слеп. Так же слеп и Розенталь, и его Моцарт играет на улице и женится на вокзальной проститутке – он не гений, несмотря на полное физическое соответствие своему прототипу. Все, чем хорош современный Моцарт, – это своим иммунитетом к яду, убившему настоящего, гениального Моцарта. Он неубиваем, но он бессмыслен и никому не нужен. Так же, как и сама опера «Дети Розенталя».

К Сорокину нет никаких претензий. Это один из множества его восхитительных в своей простоте и действенности экспериментов, подобный «Тридцатой любви Марины» или «Роману». А вот Большому театру от этого эксперимента – смерть и десакрализация. Все равно что в Могиле неизвестного солдата захоронить пусть самого заслуженного и героического солдата чеченской войны. Не будет ни Могилы неизвестного солдата, ни могилы солдата чеченской войны.

Исходя из всего вышесказанного, мне кажется вполне разумным обратиться к президенту с просьбой зафиксировать исторический статус Большого театра, ни в коем случае его не ремонтировать, не ставить в нем новых спектаклей, а работу в нем приравнять к службе в армии. По-моему, это было бы справедливо.

http://www.gzt.ru/rub.gzt?rubric=reviu&id=64054900000050182

LI 3.9.25

вверх^ к полной версии понравилось! в evernote