Причем довольно длинный. Но если прочтут - буду сердчно благодарна. Холтя хотелось бы. конечно, писать лучше. Но, видно, не судьбаКапли первого мартовского дождя мерно барабанили по крыше, холодными слезами протеклаи сквозь неплотно пригнанные ее доски. На девушке было все равно. Она не пыталась смахнуть осевшие в ее волосах дождинки, не пыталась отодвинуться тепло...Да тут и некуда было отодвигаться...Не было места на старом покинутом чердаке помимо дырявого продавленного матрасца. Ветер...Он прорывался сквозь маленькое занавешенное окноце, в котрое, даже если и откинуть занавеси, и мира-то не было бы видно - только холодныне серые облака. И кто только сказал, что март несет тепло?..Но ей было все равно.А длинные, тонкие пальцы легко бежали по гитарным струнам. Она играла и пела, пела и играла, и она забыла об всем - для нее не былто ничего кроме этих жестких железных струн и замозоленных пальцев. Она играла, и голос ее, казалось бы, не принаждлежал ей, не принадлежал ее ненужной, незаметной оболчке. Он лился откуда-то из самой глубины, он шел из самого так рано увядающего сердца, и, на полпути перемешиваясь с ее болью и одиночеством, вырывался наружу дивной, звонкой песней, заполнявшей всю маленькую грязную каморку под самой крышей...Она играла...Ее глаза были закрыты, ресницы лежали на бледных впалых щеках. Она не открывала их, казалось, целую вечность - да тут и не на что было смотреть. Сердце просилось на волю, душа рвалась за маленькую покошенную дверь - но ей некуда было идти. Там, вокруг,были только холодные непонимающие взгляды - зачем ей было выходить к изменщице-весне?..Здсь же она была не одна. Словно не она это пела, словно кто-то другой читал ее мысли и плакал, плакал так, что его рыдания сами собой перерождались в музыку, музыку боли и печали, и в то же время угасающей красоты.Давно уже отыграла и Янка, отыграл Цой...Она забыла их слова и аккорды. Кому они нужны, эти аккорды?..Какие-то черные непонятные значки, который кто-то холодный, объясняющий разумом все, даже музыку написал на белых листах дешевой бумаги. Ее слова рождались сами собой, пальцы сами находили нужные струны, и не нужно ей было больше ничего - только этот голос, ее собтвенный голос и ее собственное одиночество. которым она упивалась уже столько дней подряд. Девушка пела...Чьи-то лапки быстро засеменили по ее ногами, остры коготки цеплялись за потрепанные джинсы. Крыса...Тут было много крыс. Они не трогали ни ее, не прикасались зубами к ее гитаре - словно понимали, что это единственное, что наполняет эти гнилые скрипучие доски, по ошибке названные "домом", жизнью - хоть одинокой, болезненной, но жизнью. Крысы бегали по девушке, цепллись за ее прямые спутанные волосы. Но ей и это было все равно. Пусть себе живут. Они не помешают душе изливать свою песню. Свой плач.Девушка пела...

- Странная ты, - этот голос прорвал пелену отчаянной музыки, как внезапный выстрел прерывает весенне пение птиц.

Она вздрогнула и подняла глаза, вздронула еще раз - от неожиданного света, пусть серого и тусклого, но все же - света..Она уже так отвыкла от него во тьме своей песни, она уже успела заюыть, где же она находится, и горькое разочарование холодной волной ьнакрыло ее душу. Она не удивилась сидящему на другой стороне старого матрасца мужчину средних лет - обычного, в общем-то, мужчину, каких десятки можно было бы увидеть на улицах ее маленького города, если бы она вруг вышла бы на воздух. Но лишь глаза его светились чем-то необычным - чем-то...Теплым. Она не стала удивляться его ни его появлению, ни его интересу к ней, серой нищей худышке, вынужденной всю жизнь довольствоваться этим старым грязным чердаком, отграждающим ее от весны. Она давно уже ничему не удивлялась. Слишком уж путались порою ее песни с реальностью.

- Странная ты, - повторил он. - Сидишь тут, одна-одинешенька, и никто ведь не слышит тебя, никому не нжуна твоя песня, не нужны твои пальцы...А ведь они и могли бы быть нужны...

- Не могли бы, - она пожала полечами и потянулась к лежащей рядом пачке дешевых сигарет.

 - Спрятала ты свою душу, девочка, спрятала. Стой, подорожди...Выбрось-ка эти вонючие бревна, - он потянулся к ней и резко выдернул сигарету из ее губ. Девушка не стала злиться - лишь удивленно приподняла брови. Мужчина рассмеялся. - Возьми-ка эти. Они хорошие, дорогие.Девушка молча закурила.

А он говорил ей что-то - ей уже было и неважно, что именно. Впервые за столкьо времени с ней заговорили. Впервые за столько времени проявили хоть какую-то, но заботу. Он долго говорил - сколькоо, она не могла сказать - часов у нее никогда не было. А он все говрил и говорил, и что-то словно дернуло ее за струны - но не гитары, казалось бы, почти приросшей уже к ее рукам, а где-то в глубине души, откуда недавно лился волшебный звонкий голос.

- Сыграй-ка, - вдруг попросил он. Она подняла на него свои хеленые, грустыне глаза. - Ну же, сыграй...Не молчи..Дай свой душе вылететь наружу. Продолжи ту песню, которую я прервал!Она же пркрасна..Как ты только этого не понимаешь...

И ее пальцы вновь послушно побежали по железным струнам, и вырвался ее голос, такой звонкий и в то же время нежный, проникающий в каждую щелку, в каждый потаенный уголок души. А мужчина слушал. молча слушал. Она выновь подняла на него глаза, и вдруг...Дернулись, сбились умелые пальцы, резко прозвучала и повисла в воздухе фальшивая нота. Девушка вздрогнула, взяла было гитару поудобнее - и вновь запела, и вновь полилось ее одиночество. Но вдруг...Сбилось на высокой ноте дыхание, предал ее собственный голос - сфальшивила она на самом чувственном моменте.

_-Да что же это?..- Она чертыхнулась. Ни разу еще за долгое время она не сбивалась - ведь пела сама ее душа, а душа, как известно. не умеет сбиваться. Он умеет лишь падать. Но не сбиваться.

- А ты попробуй..- мужчина приблинулся к ней поближе. - Попробуй...Слушать не свою гитару, а слушать себя...Прислушайся к себе...

Она, недоумевая, взглянула на него. И вдруг что-то тихо щелкнуло у не на внезапно проснувшемся сердце. Быстро, словно бы ее кто-то мог отнять, девушка подхватила свою гитару, и совсем по другому побежали пальцы по струнам, и совсем по-другому полился ее голос. И в ее новой песне было что-то совсем иное, нежели одиночество - в ней была надежда. Звонким ручьем лилась ее песня, и в ней расцветали первые цветы, и, журча, таял серый лед, и пробивалось солнце, и улыбались люди. В ней было тепло. То тепло, которое она сумела почувствать только теперь - когда кто-то протянул его к ней в ладонях. И она сноа играла - но на этот раз ей было уже не все равно, и глаза ее были не закрыты, но обращены на того, кто подарил ей эту песню - да, не она дарила ее, а он дарил эту песню ее душе. которая, в свою очередь, излмвала наружу все новые, доселе неизведанные ею чувства.

- А теперь, - он прервал ее резко, так же, как и в первый раз. - пододи к окну и распахни шторы....

Яркий солнечный свет ударил в ее бледное, худое лицо. А там, под окном. стояли люди - и тянули к ней руки, и улыбались ей, и звали ее, и каждый дарил ей свою песню - песню, которой ее душа могла подарить то, что нельзя взвесить, нельзя купить, можно только убить и толкьо беречь - тепло. Новое, живое тепло...И в первый раз за столькое время она засмеялась. Она смеялась и звонко разносился ее смех над крышами домов. над верхушками деревьев.И это была лучшая ее песня.