несколько цитат из "Триумфальная арка" (Эрих Мария Ремарк), которые мне не хочется терять...

[заметки на полях]


Немногое на свете долго бывает важным.

- Вам лучше? - спросил он.
Она посмотрела на него.
- Мне не лучше и не хуже. Мне - никак.

Забыть... Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман! Кто бы мог
жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить?
Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все,
ради чего стоит жить.

Вы попали в самую точку, Эжени. Но когда у человека уже нет ничего
святого - все вновь и гораздо более человечным образом становится для него
святым. Он начинает чтить даже ту искорку жизни, какая теплится даже в
червяке, заставляя его время от времени выползать на свет. Не примите это
за намек.

- Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько
крови. - Он усмехнулся, не скрывая издевки. - Терпимость - дочь
сомнения, Эжени. Ведь при всей вашей религиозности вы куда более
враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам. Разве нет?

- И все-таки! Какая нелепость! Вы делаете за Дюрана сложнейшие
операции, а он делает себе имя вашими руками.
- Это лучше, чем если бы он оперировал сам.

От оскорбления можно защититься, от сострадания нельзя.

- Бравые рубаки. - Равик рассмеялся. - Примитивное мышление и крайне
сложные представления о чести. То и другое затрудняет жизнь, ежели человек
пьян.

- Чепуха! Как раз это - самая пустяковая вещь на свете, если нет любви.
Одна моя знакомая говорила мне, что легче переспать с мужчиной, чем
назвать его по имени.

В окно мягкими пальцами стучался дождь.

- Эжени, - сказал Равик. - Среди женщин, ни разу не спавших с мужчиной,
больше проституток, чем среди тех, для кого это стало горьким куском
хлеба.

- Эжени, почему набожные люди так нетерпимы? Самый легкий характер у
циников, самый невыносимый - у идеалистов. Не наталкивает ли это вас на
размышления?

Наверно, старею.
- Так кажется всегда, когда ты еще молод.

- Дешево, - сказал Равик. - Все, что можно уладить с помощью денег,
обходится дешево.

- Человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении. В этом и
его беда, и его обаяние.

- Вторая ночь, - сказал Равик. - Она опасна. Прелести новизны уже нет, а
прелести доверия еще нет. Но мы переживем эту ночь.

- Что нового в мире, Равик? - спросила Кэт Хэгстрем.
- К чему вам это знать, Кэт? Думайте лучше о чем-нибудь более
радостном.

- Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе
так ничего и не сделаешь.
Она посмотрела на него.
- Когда дело касается мелочей, можно и спросить, а ежели речь идет о
важном - никогда.
- И это верно.

- Счастье начинается тобой и тобой же кончится, - сказала Жоан. - Это же
так просто.

- Чего доброго, ты еще скажешь, что любишь меня.
- Я тебя люблю.
Он сделал неопределенный жест.
- Ты же почти не знаешь меня.
- А какое это имеет отношение к любви?
- Очень большое. Любить - это когда хочешь с кем-то состариться.
- Об этом я ничего не знаю. А вот когда без человека нельзя жить -
это я знаю.

Я была невероятно несчастна.
- И долго?
- С неделю.
- Не так уж долго.
- Это целая вечность, если ты по-настоящему несчастен. Я была
настолько несчастна - вся, полностью, что через неделю мое горе иссякло.
Несчастны были мои волосы, мое тело, моя кровать, даже мои платья. Я была
до того полна горя, что весь мир перестал для меня существовать. А когда
ничего больше не существует, несчастье перестает быть несчастьем. Ведь нет
ничего, с чем можно его сравнить. И остается одна опустошенность. А потом
все проходит и постепенно оживаешь.

Посмотри, что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних
греков были боги вина и веселья - Вакх и Дионис. А у нас вместо них -
Фрейд, комплекс неполноценности и психоанализ, боязнь громких слов в любви
и склонность к громким словам в политике. Скучная мы порода, не правда ли?

- Тебе никогда не приходило в
голову, что мы живем в век фальшивомонетчиков?
- Нет, мне кажется, мы живем в век консервов.
- Консервов? Почему?
Равик показал на газеты.
- Нам больше не нужно думать. Все за нас заранее продумано, разжевано
и даже пережито. Консервы! Остается только открывать банки. Доставка на
дом три раза в день. Ничего не надо сеять, выращивать, кипятить па огне
раздумий, сомнений и тоски.

Так бывает всегда: только мелочи объясняют все, значительные поступки
ничего не объясняют. В них слишком много от мелодрамы, от искушения
солгать.

Без любви человек не более чем мертвец в отпуске...

- Равик, - сказала Жоан. - Ты многим рискуешь. После этого кальвадоса
я уже не смогу пить другой.
- Ничего, сможешь.
- Но всегда буду мечтать об этом.
- Очень хорошо. Тем самым ты приобщишься к романтике кальвадоса.
- Но другой никогда уже не покажется мне вкусным.
- Напротив, он покажется тебе еще вкуснее. Ты будешь пить один
кальвадос и думать о другом. Уже хотя бы поэтому он покажется тебе менее
привычным.
Жоан рассмеялась.
- Какой вздор! И ты сам это отлично понимаешь.
- Еще бы не вздор. Но ведь человек и жив-то вздором, а не черствым
хлебом фактов. Иначе что же сталось бы с любовью?

- Жоан, любовь - не зеркальный пруд, в который можно вечно глядеться. У
нее есть приливы и отливы. И обломки кораблей, потерпевших крушение, и
затонувшие города, и осьминоги, и бури, и ящики с золотом, и жемчужины...
Но жемчужины - те лежат совсем глубоко.

Ты сильный.
- Сильный? - переспросил Равик.
- Да.
- Откуда ты знаешь?
- Ты никогда ничего не боишься.
- Я уже ничего не боюсь. Это не одно и то же, Жоан.

Всегда найдется ширма, за которую можно спрятаться; у каждого начальника
есть свой начальник; предписания, указания, распоряжения, приказы и,
наконец, многоголовая гидра Мораль - Необходимость - Суровая
действительность - Ответственность, или как ее там еще называют...
Всегда найдется ширма, за которую можно спрятаться, чтобы обойти самые
простые законы человечности.

- Самое правильное при расставании - уйти...

- И я не верю. Но что-то тут есть. Потому мы и не принимаем это всерьез.
Вот в чем величие человека.

- Ты хороша, как все мечты мужчины, как все его мечты и еще одна, о
которой он и не подозревал.

Любовь не терпит объяснений. Ей нужны поступки.

- За кого ты меня принимаешь, Жоан? - сказал он. - Посмотри лучше в
окно, на небе сплошь - багрянец, золото и синева... Разве солнце
спрашивает, какая вчера была погода? Идет ли война в Китае или Испании?
Сколько тысяч людей родилось и умерло в эту минуту? Солнце восходит - и
все тут. А ты хочешь, чтобы я спрашивал! Твои плечи, как бронза, под его
лучами, а я еще должен о чем-то тебя спрашивать? В красном свете зари твои
глаза, как море древних греков, фиолетовое и виноцветное, а я должен
интересоваться бог весть чем? Ты со мной, а я, как глупец, должен
ворошить увядшие листья прошлого? За кого ты меня принимаешь, Жоан?
Она отерла слезы.
- Давно уже я не слышала таких слов.
- Значит, тебя окружали не люди, а истуканы. Женщин следует либо
боготворить, либо оставлять. Все прочее - ложь.

В том-то и ужас всей жизни, что мы никогда не чувствуем последствий наших
поступков.

- Нет. И никогда больше не приду.
Она стояла, словно оцепенев.
- В самом деле никогда?
- В самом деле. И ты тоже никогда больше ко мне не придешь.
Она медленно повернула голову и указала на фотографию.
- Из-за него?
- Нет.
- Не понимаю. В конце концов мы могли бы...
- Нет, - быстро сказал он. - Только не это. Остаться друзьями?
Развести маленький огородик на остывшей лаве угасших чувств? Нет, это не
для нас с тобой. Так бывает только после маленьких интрижек, да и то
получается довольно фальшиво. Любовь не пятнают дружбой. Конец есть конец.

Ни один человек не может стать более чужим, чем тот, кого ты в прошлом
любил, устало подумал он.