Та ночь оставила очень странные смешанные воспоминания во мне. Пыль, грусть, тишина. Унылое осознание того, что обычно называют "судьбой" - до ужаса счастливое или печальное стечение обстоятельств. Мне по жизни гораздо больше везет на второе. Что ж, пусть так... значит Судьба.

    Последние пассажиры уже погрузили свои усталые тела на погрязшие в ночь сиденья автобуса. Заревел двигатель, и фары, предательски светясь в этом безмолвном шуме, подло оставили меня наедине с городом, с ночью, с Жизнью. А не этого ли я хотел? Не совсем так конечно, но, тем не менее - разница невелика. Очередная цель элементарных размеров достигнута - приятный повод застрелиться...

***

    Одинокие легковушки проносятся мимо с сожалеющим свистом. Воздух, кажется, качает одинокие столбы, разрождающиеся бесчисленным настолько же, насколько бессмысленным потоком фотонов. Рой пьяных мужиков, цветные стенды. Все это могло показаться мне странным или привычным всего сутки назад. Даже пару часов обратного отсчета: я ехал в пустом автобусе, разглядывая прощальными глазами истертые до дыр улицы города, некогда показавшегося даже родным. В тот вечерний момент мне уральская столица показалась лишь жалким блекло-разноцветным отражением её замшелой, проевшей все её бытие серости. От этого становилось и тоскливо, и наоборот, хорошо. Полуторамиллионный город казался мне затхлой деревушкой, из которой я бегу без оглядки. Что можно увидеть здесь нового? Да и что, собственно, мне хотелось бы в те минуты увидеть? Перебираю все варианты, но среди них находится лишь пара неуверенных: хотелось в последний раз увидеть околдовавший меня уже давно солнечный закат на этом островке отчуждения - на ВИПе. Теплые лучи тотчас поплыли в моем уставшем грезить подсознании. Эх, мечты. Оставалось отмахнуться от навеивающего грусть воображаемого пейзажа... Хотелось пожать наконец руку своим друзьям, вкладывая на этот раз в теплое рукопожатие настоящий смысл. Хотелось просто очутиться под серым небосклоном вершины "Каменных палаток", отпустить на волю согревшуюся струю дыма и, посмотрев сквозь макушки деревьев вечно уставшими глазами на кусок города, сказать ему: "Прощай!"

    Глупое от неосмысленности сожаление на секунду повисло на глазах, но грубой солдатской решимостью я убил в себе и эту слабость. Жалеть не о чем. Странное присутствие, которое, возможно, испытывали многие люди: когда происходит какая-нибудь немыслимая вещь, и ты, увлекаясь все больше непосредственной редкостью подобного события, перестаешь на мгновение оценивать его критически и понимаешь, что эта странная мешанина чувств - твоя самая глубокая мечта, жившая в тебе долгое время и не находившая выхода...

    Я стоял посреди пустынной дороги, окутанной промозглым светом агонизирующего люминесцентным расстройством фонаря. Выполняя великую миссию своего мертвенного мира, ночной фонарь, подобно умирающему солнцу, старательно выжимал из себя каждую каплю неосязаемой субстанции, приводящей покрытую мглой дорогу в остановленное движение дня на время командования ночи.

    Крики полупьяной молодежи, далекий лай собак, журчание воды в канализации - они не шевельнули бы мои мысли и на микрон, если бы направленность мыслей вообще можно было измерять углами и расстояниями. Кем казался им я? Странный юноша с длинными, развивающимися на ветру волосами, с высоко поднятым носом... Вечный путник. Теперь я оправился от оков, сковывавших меня долгие годы или, по крайней мере, считал так, что в моем субъективном мироосознании, в конечном итоге, не имело разницы. Я шел вперед не останавливаясь, как всегда, - против течения, против ветра, против этой гниющей на корню реальности. Хладнокровие наполнило мои сосуды. Я буквально жил им. Нет, не жестокое хладнокровие убивающего свою жертву, но не менее жестокий ценз, направленный на самого себя. Мгновенное присутствие слабости могло все изменить, а я этого не хотел, но я не очень опасался - я же "пуленепробиваемый", коим кто-то привык меня видеть, забывая о детской чувствительности моей беспокойной сущности. Я ни кого не виню, не осуждаю. Все дело во мне, в моей странной способности выбирать из всех добрых дел именно те, которые, впоследствии оставшись незамеченными, подставят под удар меня. Странность не в факте того, что так происходит, а в нежелании менять этот установившийся необъяснимый процесс. Вообще, начальный момент стремления к необъяснимому, неизведанному, уже давно наступил в моей жизни.

     Общественный транспорт, равно как и радужные мысли о нем, уже отошли в минувшую область субъективного человеческого восприятия относительности событий, то есть в прошлое. Причина тому вполне банальна и лаконична. Уже почти час ночи. Уставшие за день работники МОАП и ЕТТУ наверняка уже почивают в потребно-достаточной сытости под одеялами построенного ими незамысловатого уюта домашнего очага. Остается лишь пожелать им полезного ночного отдыха и отправиться далее пешком.

     Приятная ночная атмосфера круглосуточной кафешки застала меня в расслабленной обстановке рвавшейся из радио Земфиры и непонятной консистенции пятирублевого кофе. Прислонившись с безразличным видом к стене, я поддержал еще десяток таких же безразличных пар глаз, медленно доживавших очередной день в заторможенной обстановке круглых столиков и искалеченных пластиковых стульев. Странно было ощущать себя сидящим в обнимку со своим гордым одиночеством ночью в этом Богом забытом месте, наблюдающим за символичными попытками близлежащей жизни сдвинуться с места, жующим напоминающую надутую медицинскую перчатку пиццу. Впрочем, наблюдения лежат глубоко внутри пределов обычности: завсегда, по-видимому, веселая в присутствии своем компания состояла из 5 мужчин лет сорока, оставивших по окружности от себя уже больше ящика пустой стеклотары; за дальним столиком устроилась воркующая сладкая парочка, каких много бывает в кафешках по ночам; наконец, сам персонал, состоявший, собственно, из одной полуприсутствующей продавщицы, медленно погружавшейся в кроссвордный сон. Изредка проезжавшие мимо машины оставляли на противоположной стороне дороги бесформенные теневые силуэты. Так и я, спустя пару минут, такой же бесформенной тенью проскользнул мимо этого пропахшего никчемностью ночного приюта.

     Непонятное превосходство над всем окружающим миром изо всех сил норовило пробраться ко мне в душу. Отбившись от него, я устремил взгляд к на редкость безоблачному ночному небу. Вереницы звезд тянулись в бесконечной дали от меня, создавая чуткую уверенность в том, что они действительно наблюдают за нами. Они видят каждое мое движение, слышат каждый шорох. Обездвиженные стражи, они слишком холодны, чтобы изменить что-то в сознании человека. Темное небо и грусть в душе. Опять романтические воспоминания о ВИПе. Пасмурная одинокость ночного города ни за что не хотела сочетаться с красочными картинами мира, который жил в те минуты в моей голове.

    Луна, пыль. Ощущая себя одиноким, человек воспринимает всю действительность иначе, под другим углом смотря во все ту же призму заблуждений. До боли знакомая улица казалась чем-то абсолютно новым, никогда до этого невиданным. Омертвленные тени медленно проскальзывают мимо, трусливо уносясь за пределы видимости. Замысловатые узоры на асфальте погружают мое сознание в зацикленное на собственных мыслях очищающее состояние. Спокойная уверенность порождает сама себя. Я иду, не утешая и не обманывая себя. Все мысли: и плохие, и хорошие - связаны теперь в один пульсирующий комок моего сознания. Сверхпроводящая концентрация чуткости во мне сильнее, чем когда-либо раньше. Идти оставалось не долго, силы росли поминутно. Трепещущий полет души, как жаль, он был виден лишь мне. Проходившие мимо редкие прохожие, видимо, пытались догадаться, с чем связано такое сияющее выражение волосатой головы… вряд ли они догадались до верного ответа, ведь и мне пару дней назад он показался бы бредовым.

     Вот уже и заветная цель, изученная много раз до этого и освещаемая множеством фонарей в данный момент, - южный автовокзал. На редкость чистый зал ожидания с раскиданными повсюду будущими пассажирами. С каждой секундой жизнь, кажется, приобретает все большую скорость. До выбранного автобуса час, есть время раствориться в затягивающем состоянии ожидания неминуемого события. Я сел в неудобное кресло…

    Я уверен, меня ничто уже не остановит…