В наушниках играл какой-то древний транс, сочинённый ещё моим братом в славные девяносто-мохнатые годы. Метро всегда представлялось мне каким-то своеобразным подземным городом, порой никак не связанным с наземной Москвой. Для меня здесь даже время течёт как-то иначе.
Здесь – в подземке – другие люди, другие разговоры, переглядки украдкой с одного конца вагона в другой, шёпот, переходящий на срывающийся крик в туннеле, полудрёма в ожидании своей станции, бег по самому краю платформы и многочисленные, бесконечные, запутанные переходы. Таблички ничего не разъясняют, наоборот, порой больше запутывают неискушённого приезжего. Эскалаторы, размеренно ползущие вверх-вниз, напоминают жирных уставших гусениц, толкотня, цыгане, вечная торговля на открытых линиях, пустые вагоны, дремлющие пассажиры, вдруг – выключается свет, и тогда трясёшься в тёмном вагоне, и сверкают глаза рядом стоящих людей, и, кажется – нет ничего, кроме тебя, вагона, который мчится неизвестно куда в темноте и этих мерцающих, волшебных, необычных, завораживающих глаз, которые пи свете дня так банальны и прозаичны.
В метро между людьми существует некая особая связь, они все знают законы и философию движения, и если найдётся наглец, который посмеет их нарушить – будет обматерён последними словами какой-нибудь особо резвой бабулькой девятисотого года выпуска. Они знают, кто должен двигаться быстрее, чем все, кто совсем ползти, а кто – змеиной лентой проскальзывать сквозь самую плотную толпу. Люди здесь сами по себе, но представляют не разобщённый, но сплочённый организм, действующий в соответствии с одному ему известными правилами.
Метро – это миф, это легенда, это совершенно другой город, подземный мир, измерение, которое существует параллельно нашему московскому наземному.
Зелёная ветка. Пушкинская. Я захожу в полупустой вагон. Не люблю сидеть в метро, но тут ноги просто подкашиваются, всем своим видом давая понять, что занимать вертикальное положение в воздухе не намерены. И что если хозяйка начнёт издеваться, то они просто откажутся работать без сверхурочных и упадут замертво. Протестуют, ага. Я сажусь на ближайшее место, облокотившись о поручень головой. Пальцы рук сплетены, глаза сами собой  закрываются. Сон наваливается незаметно. Точнее даже не наваливается – тихо входит в вагон, садится рядом и осторожно касается колена рукой – так вернее, так больше шансов раздразнить меня не лёгкой дремотой, а глубоким сном. Спокойным или нет – тут уж как повезёт. Незаметно. Я проваливаюсь в пучину пустоты, где нет ничего, даже, кажется, меня. Наверное, есть только мои уши, которыми я слышу ещё пока далеко-далеко где-то на краю той вселенной, где я оказалась, гул поезда, стук колёс, чувствую даже, как ветер треплет волосы, ворвавшись в приоткрытую форточку. Но вскоре это всё гаснет, исчезает совсем. Я опять в пустоте, наедине с непонятно чем, потому что, подозреваю, меня там тоже нет, ведь я же там, в вагоне.
Нет, подождите, не так получается – я не могу быть «там» и «там» тоже. Я где-то, вот только где? Я  в вагоне – это совершенно точно. Но в то же время я ещё в каком-то месте. Или на каком-то. Или около какого-то.
Пока я была занята нехитрыми размышлениями, стало потихоньку светлеть. Но так как свет в пустоте заметен не сразу (строго говоря, там не должно быть ни света, ни тьмы, потому что это – пустота), я не сразу заметила и то, что мне навстречу кто-то идёт. Размеренный шаг, взмах тростью, ещё шаг. Широко шагает. Уверенный в себе человек. Точно не я сейчас. Позади незнакомца (голову даю на отсечение, что это мужчина) понемногу сиял свет. С каждым его шагом свет становился ярче, и можно было увидеть нечто вроде тёмной прозрачной дорожке, по которой шагал мужчина. Его фигура освещалась сзади, так что лица не было видно. Но всё же кое-что я могла о нём сказать – высокого роста, цилиндр на голове, в руке трость – скорее для красоты, фрак и часы на цепочке, выдаваемые тусклым мерцанием серебра.
Он подошёл ко мне и замер на расстоянии вытянутой руки (насколько я могла судить о своём месторасположении). В темноте была видна его улыбка – не больше, ведь свет до сих пор находился за его спиной.
Я сразу узнала его. Это был Хромул Энгальф. Высокий пожилой человек с обаятельной улыбкой, с неизменным цилиндром на голове и тростью в руки. А его серебряные часы – просто нечто, потому что часами вовсе и не являлись. Собственно говоря, я так и не поняла, что это, но вещь ужасно красивая. Я познакомилась с ним и ещё одним хромулом в поезде метро, летом, когда возвращалась из южного города. Хорошо помню нашу встречу, во всех мелких деталях, со всеми ненужными подробностями. Честно говоря, я не надеялась встретить их ещё раз, тем более в такой странной обстановке. В метро. Это ж надо.
Второго хромула звали Эстла, смешная пухленькая дама невысокого роста, в шляпке, на которой сидели живые гладиолусы. Эстла мне тогда сказала, что хромулов можно увидеть только тогда, когда едешь в поезде – и больше нигде. Такова уж их участь, ничего не попишешь.
О да. Тогда я возвращалась в душную столицу с ветром в голове, взбудораженная внезапным живым концертом ДДТ ночью, под звёздами, устроенным на стадионе около дома, где мы остановились (всю ночь валялась на балконе на старенькой тахте и считала звёзды) и новыми впечатлениями и морским воздухом.
- Энгальф, - начинаю я было, но внутренний мой мир содрогается, потому что эта странная пустота, кажется, соткана из моего голоса. Даже переливается им. Техника на грани фантастики просто…
Мой друг улыбается и прикладывает указательный палец к губам. Дескать, молчи, сама всё сейчас поймёшь.
Мне остаётся только недоумённо пожимать плечами, которые остались в неведомом «там», то есть в поезде, вместе с остальной тушкой, без которой, как оказалось, вполне можно и обойтись.
Между тем, Энгальф немного отошёл назад и встал позади меня  (это смотря ещё что можно считать мной и можно ли вообще). Моему взору открылась странная картина.
В темноте возникла дверь. Я подумала так потому, что очертания прямоугольника, светящиеся ярким светом, более всего напоминали дверь.

А дальше, честно говоря, пока писать лень.