Как-то не очень история... Писала в попыхах сегодня с утра, так что - бред, просто бред. Неоконченая история неоконченных отношений с глючной 3D крышей

Что случилось на крыше…

- Дим, дал бы руку, что ли. А то – друг называется, - говорю я Димкиным ботинкам.
Дождавшись помощи, встаю в полный рост рядом с ним и расплываюсь в улыбке. Весь город отсюда как на ладони – и улочки кривенькие, и домишки старенькие, скособоченные, и трамваи-троллейбусы, и люди, и в окна домов можно не боясь заглядывать. Дима уже сидит на корточках у невысокого бордюра нашей (только сегодня – нашей) крыши и щурится на весеннем солнце.
- Дима-а, - тяну, - ты там поаккуратней, не свались. А то потом твои потрошки собирать по асфальту – дураков нет!
А он мне улыбается только и качает головой, мол, да ну тебя, сам как-нибудь скумекаю. Я подхожу к самому краю крыши, туда, где низкий бордюр, рассчитанный на то, чтобы никто из нечаянных экстремалов не слетел вниз, и раскидываю руки в стороны, как бы прикидывая, получится ли у меня всё разом обнять или всё-таки нет?
С крыши старой девятиэтажки вид превосходный на старый центр города. Про весь я, конечно, преувеличила, но для меня историческое сердце стольной – самое главное.
Таким «экстремальным туризмом», как говорит Ташка, мы с Димкой не так уж давно увлекаемся. Просто нравится нам сидеть вот так целый день на крыше, а ещё лучше – если рядом такой же высоты дом, чтобы можно было перепрыгнуть с одной на другую. Самое лучшее – это рассвет на «макушке небоскрёба» - так называет крыши сам Димка. Никакой это, конечно же, не небоскрёб, но на домах повыше уже не те ощущения. Ведь когда ходишь у кого-то надо головой, чувствуешь, насколько стар дом и даже, может быть, можно угадать, кто в нём жил давно-давно или обитает там сейчас. А бывает – залезешь на крышу нежилого дома, того и гляди провалишься в чердак, а на чердаке много старых вещей, про которые уже давно забыли прежние жильцы, и будет это тогда твоим сокровищем.
Но всё-таки лучше всего, что можно делать на крыше здания, это встречать рассвет. Летом для этого надо встать часа в четыре или лучше вообще не спать всю ночь. Хорошо бы ещё до пяти-шести утра успеть занять место на крыше (для этого надо ещё с вечера присмотреть подходящий дом), чтобы в семь уже видеть, как медленно солнце восходит из-за горизонта, опрокидываясь на дома, улицы, как всё начинает постепенно оживать…
Всё начинается с окон. Я вообще себе плохо представляю город, в котором жизнь начинается с утра не с окно, а, скажем, с двери. Иногда бывает так, что кто-нибудь просыпается раньше положенного, часов в шесть, например, и идёт к окну, раздвигает шторы, и тогда слышится первый скрип – с этого момента всё и начинается. И город начинает пробуждаться.

Первый скрип окна оповещает о том, что Первый человек уже проснулся и тихо-тихо, быть может, сидит на подоконнике и смотрит на Восток, туда, где появляются первые лучи солнца. Сначала оно не спеша, размеренно озаряет небо, пронзает облака своими масляными лучами, вспарывает небесную твердь, которая затем загорается утренним огнём, что зовётся у поэтов Авророй – этаким рассветным закатом, чудом дня, началом жизни и времени. Пространство вокруг начинает двигаться с первыми всполохами пламени, приходит в движение застоявшийся за ночь воздух. В свете торжества начинающегося утра меркнут звёзды, чтобы позже, с приходом Ночного Светила, вспыхнуть опять.
Затем первые лучи, разрезающие пространство и время, пробуждающие движение во всяком живом существе и душу в неживом, проникают на улицы, сначала – в незаметные тихие переулки, которым должно просыпаться первыми, потом – на бульвары и скверы, парки, отражаются в реках и озёрах тысячами солнечных копий, несущих чудо жизни, чудо пробуждения. Когда же солнце огненной иглой вспарывает улицы и проспекты, жизнь начинается, и тогда слышатся тысячи поскрипываний открывающихся окон: люди спешат открыть их, чтобы впустить утро, чтобы солнечные лучи выгнали застоявшуюся пыль и привели в движение Новое Время – время жизни.
И вот тогда уже – начинают плыть по небу, чинно и размеренно, а некоторые – весело и уверенно, пушистые облака, подсвеченные утренней зарёй, с розовыми и жёлтыми бочками. И небо тогда чистое-чистое, как будто кто-то за ночь протёр его влажной тряпкой. Солнечные лучи отражаются от тысячи открытых окон, преломляясь, создают иллюзию светящихся дорог, по которым уже спешат трамваи, троллейбусы и автобусы, машины и велосипеды.
С первыми звуками шагов Первый человек, из-за которого и началось утро, встрепенётся и станет собираться на работу или в кружок умелые руки, может, просто прогуляться, а скорее всего позвонит другу и пригласит посидеть где-нибудь, выпить по чашке мате, и расскажет о том, что сегодня с утра случилось. Но о том, что он – Первый человек, он так и не узнает. Может быть, это к лучшему.

Потому что люди имеют дурацкую привычку горделиво задирать нос, если кто-нибудь скажет, что они Первые.
Да, человек так и не узнает, кто он, зато это хорошо слышно на крыше. И первым человеком может оказаться кто угодно – твой близкий друг или полузнакомая девушка из дома напротив.
- На крыше всё совсем по-другому, - говорю отчего-то громко, так, что Димка смеётся.
- Иди, - говорит, - сюда. И подходит ко мне сам, обнимает за плечи.
Мы стоим так минут двадцать, а потом он, как ни в чём не бывало, спрашивает:
- Напомни, зачем мы здесь?
- Наверное, чтобы сказать всем, что мы какие-нибудь «дети крыши» и что она породила нас после бурной ночи, проведённой с местными кошками и барахлом на чердаке. Представляешь, из чего мы сделаны?!
Он смеётся.
- Ну тогда, - говорит, - это инсцест, по-моему, называется. Я ведь тебя люблю.
- Да, - отвечаю рассеянно. – Я тебя тоже.
Я сажусь на какой-то выступ и долго смотрю на Димку, а он – стоит на краю крыши, засунув руки в карманы куртки, и пристально смотрит куда-то в даль.
Почему-то считается, что мы с ним до неимоверности влюблены друг в друга, по самые уши, а то и по маковку. Но кому, как не нам знать, что мы – просто друзья, и нас это вполне устраивает. Нет у нас друг от друга секретов, тайн или ещё какой ерунды. А вот та же Ташка, например, подозревает, что мы с Димой бегаем по крышам не столько потому, что нам это действительно нравится, сколько потому, что хотим остаться вдвоём. Глупости это всё, конечно. Ну да мы народ не расстраиваем, играем свои роли в театре двух с половиной актёров.
- Дим, как думаешь, что случится, если Первый человек никогда не откроет окно, если его вообще не станет? – спрашиваю только для того, чтобы отвлечь себя от таких странных и каких-то нереальных мыслей.
- Не знаю. Наверное, ничего не будет. И нас тоже.
- Наверное. А нам нельзя мыть небо, а нам нельзя зажигать звёзды, а нам нельзя включать зажигание в машинах, а нам нельзя смазывать цепь велосипеда, а нам нельзя стучат клюшкой по старому асфальту, а нам нельзя выключать фонари, а нам нельзя заливать светом улицы, а нам нельзя скрипеть окнами и вспыхивать зарёй там, за горизонтом.
Димка, конечно же, в курсе насчёт моих рассуждений о Первом человеке и о том, что солнце появится, только если скрипнет окно. Он ещё ни разу не смеялся над всем тем, что я говорила всёрьёз. И не решится, наверное.
- Кать, - говорит и тут же замолкает. Видно, что ему трудно. – Как думаешь, зачем мы вообще нужны друг другу? То есть нет, не так…
- Да нет, я тебя прекрасно понимаю. Знаешь,.. я и сама долго думала об этом.
- И что? – повернулся ко мне, улыбается широко.
- А и ничего. Не знаю я. Наверное, для чего-то нужны. Чтобы вот, например, по крышам было с кем бегать, - обвожу рукой крышу дома. – Чтобы Ташке было над кем смеяться и чтобы Сашка звонил только в субботу вечером.
- Да. Так и есть, - бурчит.
Мне вдруг в голову приходит совершенно сумасшедшая мысль. То есть для всех остальных людей она ничего не значит, и Маргарита Петровна из нашего подъезда наверняка бы сказала, что это всё глупости, но только не для нас с Димкой.
- А что если мы никогда не уйдём с этой крыши?
Он смотрит на меня тревожно, пристально.
- Как так может быть? Лестница отсохнет? Или дверь на чердак закрыта? Или что?
Нет, что если мы просто не сможем отсюда уйти? Что если нам будет не до этого, а Первый человек никогда не скрипнет окном, и нам придётся каждое утро встречать солнце с его огненным перочинным ножиком… Что если мы никогда не сможем уйти отсюда?..
Дима походит ко мне, я смотрю прямо в его ореховые глаза. Мы ещё долго так стояли и смотрели друг на друга, прежде чем он сказал сиплым голосом:
- А мы и так не можем.
- Что?! – не понимающе взвизгиваю я.
- Лестница… Помнишь, мы поднимались по лестнице? Ты ещё попросила тебе помочь…
- А что с ней не так?
- Да всё с ней так. Наверное… Просто… Ну, её больше нет, - говорит Димка в смятении.
- Что за бред? – удивляюсь.
- Сама посмотри, - он отходит в сторону.
Я бегу к тому месту, где бордюр дома обрывается и где зияет дыра в никуда, точнее – в воздух. Лестницы нет.
- Как так может быть, - у меня внутри всё горит, но я стараюсь сохранять хотя бы внешнее спокойствие.
- Сам не знаю…
- А когда ты заметил?
Сразу после того, как ты говорила про солнце с перочинным ножом, - признаётся Димка.
До меня начинает доходить.
- Что ты, - говорю, - ещё там говорил?.. Дверь закрыта, кажется…
- Ага, - кивает, направляясь к люку на крыше.
- Не старайся, могу поспорить – он закрыт и сделан из какой-нибудь древней супер-пупер платины, а не из простого рассохшегося дерева.
Сама в это время оглядываюсь по сторонам: Димка ничего не говорил про близлежащие дома, значит, мы можем просто перепрыгнуть на другую крышу, а там и лестница должна быть, и выход и колбаса в шоколаде…
- Дим! – кричу. – Иди сюда.
Он походит, и я показываю ему на соседний дом, метрах в двух от этого.
- Прыгнем? – спрашиваю.
- А что ж делать-то? – пожимает плечами. – Тем более, раньше тоже прыгали.
- Ох, дурацкая какая-то ситуация! Мы с тобой, заперты на крыше…
- И надо спешить убраться отсюда, - Димка опасливо косится на приближающуюся тучу, которая уже заволокла полнеба, - если не хочешь, чтобы про наши обугленные трубы говорили в утренних новостях.
Мы подходим к краю крыши – девятиэтажка не такая уж высокая, но всё равно немного боязно. Другого-то пути на землю нет. Если только спрыгнуть и в лепёшку… Ну да умирать раньше времени (раньше ли?) - дураков нет.
Разогнавшись, Димка совершает спасительный прыжок и приземляется на соседней крыше.
- Посмотри, есть ли там лестница! – кричу ему, сквозь гром. Вот-вот ливанёт, а мы ещё на опасной территории.
Дима куда-то уходит и через две минут возвращается с довольным видом: пожарная лестница месте, я могу прыгать.
Сглатываю нервно. Всё-таки прыгать с крыши на крышу просто так, ради забавы – это одно, а вот так, чтобы спасти жизнь, единственную и неповторимую – совершенно другое. Не корча трагические рожи, беру дистанцию побольше, разгоняюсь как следует и совершаю дикий прыжок. Кажется, всё было в каком-то замедленном кадре: вот опора уходит у меня из-под ног, подо мной – дикая, головокружительная высота, которой я до страсти боюсь, и вот опять – кирпично-бетонная твердь подо мной.
- Пошли отсюда скорее, - Димка берёт меня под руку и тащит куда-то в бок.
Первые капли дождя упали на лицо, на пересохшие губы.