Я насмотрелся на людей, и все они, все до единого, тщедушны и
жалки, все только и делают, что вытворяют одну нелепость за другой да
старательно развращают и отупляют себе подобных... Глядя на эту комедию, я хотел рассмеяться, как смеются другие,но, несмотря на все старания, не смог - получалась лишь вымученная гримаса.
Тогда я взял острый нож и надрезал себе уголки рта с обеих сторон. Я было
думал, что достиг желаемого. И, подойдя к зеркалу, смотрел на изуродованный
моею же рукой рот. Но нет! Кровь так хлестала из ран, что поначалу было
вообще ничего не разглядеть. Когда же я вгляделся хорошенько, то понял, что
моя улыбка вовсе не похожа на человеческую, иначе говоря, засмеяться мне так
и не удалось.
Дай бог, чтобы читатель, в ком эти песни разбудят дерзость, в чьей
груди хоть на миг вспыхнет бушующее в них пламя зла, - дай бог, чтоб он не
заблудился в погибельной трясине мрачных, сочащихся ядом страниц, чтобы смог
он найти неторную, извилистую тропу сквозь дебри; ибо чтение сей книги
требует постоянного напряжения ума, вооруженного суровой логикой вкупе с
трезвым сомнением, иначе смертельная отрава пропитает душу, как вода
пропитывает сахар. Не каждому такое доступно, лишь избранным дано вкусить
сей горький плод и не погибнуть. А потому, о слабая душа, остановись и не
пытайся проникнуть дальше, в глубь неизведанных земель; не вперед, а вспять
направь свои стопы. Ты слышишь, не вперед, а вспять, подобно тому как
почтительный сын отвращает глаза от сияющего добродетелью лица матери или,
вернее, длинному клину теплолюбивых и благоразумных журавлей, когда с
наступлением холодов летят они в тишине поднебесья, расправив могучие
крылья, держась известного им направления, и вдруг навстречу им задует
резкий ветер, предвестник бури. Старейший, летящий во главе всей стаи
журавль встревоженно качает головой, а стало быть, и клювом тоже и
недовольно им трещит (еще бы, на его месте я тоже был бы недоволен), а между
тем порывы ветра злобно треплют облезлую его выю, пережившую целых три
журавлиных поколения, - гроза все ближе. И тогда, неспешно и тщательно
обозрев горизонт своим многоопытным оком, вожак (он и никто другой облечен
правом являть свой хвост взорам всех летящих позади и уступающих ему в
мудрости птиц) издает унылый предостерегающий крик, как страж, отпугивающий
злоумышленника, и плавно отклоняет вершину геометрической фигуры,
образованной птичьими телами (возможно, это треугольник, но третьей стороны
не видно*), вправо или влево - так опытный шкипер меняет галс - и,
поворачивая крылья, что кажутся с земли не больше воробьиных, с
философическим смирением ложится на другой, безопасный курс.