По лесной тропе шёл мастер. Вокруг него вилась мошкара, привлечённая теплом человеческого тела, но он не замечал её. Он шёл и что-то напевал себе под нос. Тёплый ветер трепыхался в полах его дождевика, а на помятой зелёной шляпе белели свежие лесные цветы. Мастер был счастлив, счастлив, как никто другой. Он наслаждался своим одиночеством и радужным настроением.
Лес был приветлив к нему, а погода – благосклонна. Где-то за стройным рядом высоких деревьев журчал ручеёк, несший вкусную, пахнущую хвоей воду. В верхушках деревьев перекликались лесные птицы, а на душе у мастера из всего этого переплетения света, тепла и радости складывалась новая песня для его губной гармошки. Не хватало только одного, завершающего, аккорда. И мастер с улыбкой смотрел по сторонам, выискивая этот самый аккорд.
И аккорд был найден. Им была замечательная солнечная полянка. Для стоянки нельзя было придумать лучшего места. Мастер скинул с себя рюкзак и улёгся на мягкой травке. «Пожалуй, - подумалось ему, - я простою здесь до следующего утра».
Пока мастер стравил палатку, разводил костёр и готовил еду песня, которую он назвал про себя «Бабочка в летний день» звучала в нём всё отчётливее и отчётливее. Но мастер знал, что песня должна чуть-чуть подождать, пока не наступит самое верное для неё время. И тогда она выйдет в свет как следует: подготовившись и припорошившись.
Наступил тёплый вечер. Ярко-рыжее солнце начало падать за верхушки деревьев, заливая полянку прозрачным золотом. Мастер понял, что сейчас – самое время для начала его песни.
Он присел около своего костра, бережно вытащил с самого низа рюкзака свою замечательную губную гармошку, выдохнул, вздохнул, и приложил её к губам. Мошкара, утомлённая дневными плясками, опустилась на поля его шляпы, что бы уснуть. Навсегда уснуть.
Солнце бросило последний лучик на полянку, на которой стояла палатка мастера. А из гармошки неторопливо начала выбегать песня. Она плясала где-то высоко в тёмном небе, освещаемая пламенем костра. Порхала среди искр огненной бабочкой. Мастер смотрел на неё и тихонько улыбался, боясь спугнуть.
На небе стали одна за другой появляться крупные и яркие, как будто бы начищенные песком звёзды. Песня вышла вся. Нет, она не закончилась, просто теперь она порхала сама по себе, невидимая и неслышимая для посторонних.
Мастер улыбнулся ещё раз и убрал гармошку. На самый низ рюкзака. Ещё минуту он сидел, наслаждаясь песней-невидимкой. А потом, тряхнув шляпой, встал, собираясь уходить в палатку. С полей его шляпы посыпались уснувшие однодневки.
Мастер печально улыбнулся и подумал, что для однодневок, наверное, их один день – тянется вечность, примерно столько же, сколько для него самого вся его жизнь. Он поймал уснувших однодневок в ладонь и кинул их в костёр. «Пусть проживут ещё хоть одно мгновение яркими искрами» - подумал он.
А затем, мастер залез в свою палатку, что бы не спать полночи, вспоминая выпущенную им на свободу песню. Песню про бабочку, порхающую летним днём.
Утром мастер увидел на своём котелке, остававшемся ночью снаружи, красивую бабочку, которая что-то напоминала ему. На кого-то была очень похожа. И тогда мастер сделал то, чего не делал никогда: он сыграл песню-бабочку ещё раз. И не просто потому, что эта песня снова хотела стать слышимой, а из-за бабочки, сидевшей на котелке.
Песня вышла ещё лучше, чем вчера, она стоила и пропущенного завтрака и погасшего костра. Бабочка, для которой он играл, перелетела на шляпу мастера. Этот очень порадовало его. Но причину ЭТОЙ радости он не мог бы объяснить даже себе.
В тот день мастер так и не снял свою палатку и не продолжил путь среди звонкой лесной тишины, лета и одиночества. Целый день он глядел на бабочку, кружившуюся вокруг него. Мастеру было приятно думать, что она привязалась к нему, или к его песне. Он ещё и ещё раз исполнял свою песню специально для бабочки. И каждый раз бабочка-песня как будто бы отдавала частичку себя той, которая порхала вокруг шляпы мастера.
Мастер целую неделю провёл на той поляне, где встретил бабочку, ставшую такой похожей на бабочку из его песни. Он любовался ею, носящейся где-то в вышине, недающейся в руки. А потом… потом бабочка стала пропадать. Она улетала куда-то по своим, важным бабочкиным делам. Мастер пытался сочинить новую песню, что бы вернуть к себе это яркое цветное существо, но песни выходили какими-то куцыми, несвободными. Мастер стал грустить. Он не мог уйти с этой полянки потому, что надеялся снова увидеть бабочку. Но она появлялась лишь на мгновение, а потом снова исчезала на целый день.
И тогда мастер понял, что пришло время уходить. И что оно пришло уже довольно-таки давно, но терпеливо стояло в стороне и ждало, пока мастер обратит на него внимание. Последний раз мастер достал губную гармошку из-за пазухи, куда он переложил её в то время, когда бабочка постоянно крутилась вокруг его шляпы, украшенной уже увядшими цветами. Последний раз он приложил гармошку к губам, что бы исполнить «Бабочку в летний день». Песня последний раз открылась мастеру, но была она уже опустошена. Смысл её существования пропал. Это была песня – прощание бабочки, или с бабочкой…
Мастер выдохнул последние ноты и убрал гармошку в самый низ рюкзака. Собрал палатку, одел рюкзак. И пошёл прочь с полянки, принесшей ему столько сладких и горьких минут. На самом её краю он оглянулся. Над тем местом, где стояла его палатка, порхали в вечерних лучах солнца две бабочки. Одна из них та, для которой он играл всю эту неделю, а другая, очевидно, была другом первой.
Мастера охватило смятение. Сначала ему хотелось броситься назад, что бы навсегда остаться здесь. Но он сразу понял, что будет страдать: песня закончилась, умерла. Бабочка занята своими делами, а дорога зовёт вперёд. Он не может сопротивляться больше этому сладкому зову.
Потом он подумал, что можно было бы поймать эту бабочку, засушить и положить под стекло, что бы любоваться ею всю оставшуюся жизнь. Но осознал, что не сможет сделать этого с бабочкой, которой подарил целую песню. Всю, без остатка.
Тогда мастер протянул руку, одними губами позвал бабочку, но она, понятное дело, не услышала или не поняла. Мастер улыбнулся, повернулся к полянке спиной и пошёл по своей дороге дальше. У него внутри уже складывалась новая песня. Но он боялся выпускать её. Он теперь вообще боялся своей губной гармошки, свидетельницы ЭТОГО… мастер даже не знал, как ЭТО назвать.
Мастёр шёл по лесной тропинке, мох за ним распрямлялся. Он размышлял ни о чём.
А бабочка…