Дорога пустая разбитая. Одна фигура, меся грязь, движется в сторону голого дерева, более похожего на обожженную воронью лапу. Одинокая фигура в черной накидке упрямо бредет к нелепой картинке на фоне черно-облачного клубящегося неба. Облака бегут так быстро, так стремительно закрывая горизонт собою, что кроме них больше ничего, кажется, и нет на этом свете.
Человек подбирается к самому стволу. Ствол обожжен, свирепо облизан языком пламени с одной стороны. На ветке черный ворон дерет горло, будто не знает, что можно остановится. Он уже сделал свое дело. Человек касается пальцами ствола дерева, поверхность шершавая и почему-то холодная. Хотя он еще не успел сложить свое слово ВЕЧНОСТЬ.
Человек задирает голову вверх. Облака бегут прямо по его зрачкам. Капюшон падает за спину, открывая круглую макушку. Он гладит ствол, словно с этим сгоревшим, кривым деревом было связанно самое дорогое, что было в его жизни.
На камне у дороги сидит старик и курит трубку. Глубокомысленные кольца дыма ровными геометрическими формами тают в воздухе. Старик видит человека краем глаза, но даже не шелохнется. Так продолжается минуты, часы, дни.
Человек отрывается от дерева - с огромным трудом, с болью, но он уходит и смотрит теперь на старика. Старик вынимает трубку изо рта, последняя струйка дыма истаивает между ними.
- Я пришел, - говорит человек.
Его голос устал и горек полынью.
- Всегда все верно и в срок, - кивает старик.
Он поднимается с живостью, что трудно ожидать от его возраста. Он кладет руки на павшие плечи путника. Он поднимает руки к его лицу, долго смотрит и, впиваясь пальцами в кожу возле полоски волос, тянет, тянет, тянет.
Кожа слезает большими лоскутами, падает в грязь. Когда все готово, старик делает взмах рукой, завершая круг.
И вот они смотрят друг на друга. Один путник с ясной новой кожей истинного лица, еще уязвимой, еще такой ранимой, но сильной именно в своей чистоте и праведности. Второй - юноша с ясными глазами весеннего неба. Именно тогда они замечают, что облака исчезли, что земля уже впитала все слезы и кровь, а дерево пустило новый робкий росток.
За этим есть что-то еще, но видеть это сейчас неподвластно даже тому, кто пишет день за днем историю хранящего, кто незримо стоит возле двух фигур на одинокой дороге.