1899
Мария Николаевна
(продолжение)
Но факт остаётся фактом — Тютчева была уволена, и по Петербургу начали распространяться слухи настолько грязные, что Николаю пришлось, несмотря на явное неудовольствие жены, временно отказать ему от дворца, а из-за того, что по рукам пошли гулять карикатуры, где Распутин изображался обнимающим императрицу, девочек и Анну Вырубову, настоятельно попросить его временно удалиться из Санкт-Петербурга, пока не улягутся страсти. Старец Григорий отправился в паломничество по святым местам. Мария неподдельно жалела о его вынужденном отъезде и делилась своими чувствами с матерью:
«Да, Я тоже очень опечалена тем, что Наш любимый Друг сейчас уезжает,» — писала ей в ответном письме Александра Фёдоровна. — «Но пока он в отъезде, нужно стараться жить так, как он нам этого желает. Тогда мы будем чувствовать, что он с нами в молитвах и мыслях.
После убийства Распутина Мария, как и остальные сестры, подписала иконку, положенную затем на грудь умершего и присутствовала на отпевании. Решено было на могиле старца возвести часовню, но этому помешали революция и война.»

Великие княжны Мария (слева) и Анастасия (справа) с двоюродным дядей великим князем Дмитрием Павловичем. 1916 год
Личная жизнь
По воспоминаниям Н.Соколова, «она была по натуре типичнейшая мать». В самом деле, Мария признавалась своей няне мисс Игер, что желает выйти замуж за солдата и иметь как минимум двадцать детей. Мисс Игер вспоминала:
«Однажды маленькая великая княжна Мэри выглядывала из окна и смотрела на полк солдат, проходящих торжественным маршем. И Мария воскликнула «О-о-о! Я люблю этих милых солдат! Я хотела бы их всех поцеловать!». Я сказала: «Мэри, миленькие девочки не целуют солдат». На протяжении нескольких дней у нас были детские праздники, были среди гостей дети великого князя Константина. Один из них, достигнув двенадцатилетнего возраста, был помещён в кадетский корпус и был одет в свою униформу. Он хотел поцеловать свою маленькую двоюродную сестру Мэри, но она закрыла рукой свой рот и уклонялась от его объятия. «Уйдите, солдат! Я не целую солдат», — сказала она с большим достоинством и гордостью. Мальчик был очень рад, что его маленькая двоюродная сестра приняла его за настоящего солдата, и немного был удивлён.» В первый раз Марии показалось, что она влюблена, в одиннадцатилетнем возрасте. Имя её избранника неизвестно, но сохранилось письмо Александры Фёдоровны, в котором она советует дочери не грустить и постараться не думать постоянно только о «нём». По уверениям матери, этот загадочный «он» видит в Марии лишь маленькую сестрёнку, и потому не стоит грустить. Лорд Маунтбеттен был покорён красотой и добрым характером своей русской кузины и до самой своей гибели в 1979 году держал на письменном столе фотографию Марии. Румынский наследный принц Кароль, после того как расстроился его предполагаемый брак со старшей сестрой Марии Ольгой, не спешил уезжать из Петербурга и в итоге попросил у императора руки его младшей дочери.

Мария. 1910 год
«Принц Кароль вновь посетил российский двор, но теперь его юношеские мечты были явно направлены в сторону Мэри. Он официально просил её руки, но император ответил, что Мэри ещё совсем ребёнок, и добродушно посмеялся над этим.»
Во время Первой мировой войны у Марии был роман с офицером флота Николаем Дмитриевичем Деменковым, с которым она познакомилась в 1913 году, когда Николай нес службу на одном из миноносцев, охранявших императорскую яхту «Штандарт». Мария частенько просила своего отца, чтобы он дал ей добро на отношения с Деменковым. И бывало, что она в шутку подписывала письма, отправлявшиеся отцу, «госпожа Деменкова».
Сестры иногда поддразнивали её. Так, Ольга не без юмора отмечала в своём дневнике:
«Назавтра Аня [Вырубова] приглашает к себе пить чай <…> Виктора Эрастовича, Деменкова и всех нас. Мария, само собой, на седьмом небе от счастья! Николай Д. стоит на часах. Мария громко шумит и отчаянно вопит с балкона.»
Когда Деменков, или, как называла его великая княжна, Коля, отправился на фронт, Мария сшила ему рубашку. После этого они ещё несколько раз поговорили по телефону, причём молодой офицер уверил её, что рубашка оказалась точно впору. Дальнейшего развития их взаимное чувство не получило — Николай умер в Париже в 1950 году, Мария — погибла вместе со своей семьёй в Екатеринбурге.
Первая мировая война
В 13 лет по традиции великая княжна Мария стала шефом (почётным командиром) полковником одного из формирований Русской императорской армии — им стал 9-й драгунский Казанский полк, с той поры получивший официальное полное наименование — 9-й драгунский Её Императорского Высочества Великой Княжны Марии Николаевны полк[источник не указан 2892 дня]. Ей было пятнадцать лет, когда началась Первая мировая война.

Мария Николаевна в парадной форме одежды «своего» полка, 9-го Казанского драгунского
Вместе с сёстрами Мария горько плакала в день объявления войны. Ей невозможно было понять — почему Германия, где правил любимый «дядя Вилли», вдруг стала врагом. Во время войны Анастасия и Мария посещали раненых солдат в госпиталях, которым по обычаю были присвоены имена обеих великих княжон. Они работали на раненых шитьём белья для солдат и их семей, приготовлением бинтов и корпии; они очень сокрушались, что, будучи слишком юны, не могли стать настоящими сёстрами милосердия, как великие княжны Ольга и Татьяна Николаевны. Впрочем, слухи о том, что царица «шпионит на немцев» и великие княжны тайно симпатизируют врагу, проникли и в Царское Село. Преподаватель французского языка Пьер Жильяр вспоминал:
«Великие княжны не желали, чтобы при них упоминали имя кайзера, но, бывало, офицеры специально переводили разговор на эту тему, пытаясь уколоть их. Любой высокопоставленный военный, прибыв в Царское Село, обычно начинал разговор вопросом: «Ну, и как себя сегодня чувствует ваш дядя Вилли?», на что получал неизменный ответ: «Нет — он не наш дядя Вилли — мы не желаем о нём слышать».
Обязанности младших состояли в том, чтобы развлекать раненых солдат, читать им вслух, играть в карты, устраивать балы, где выздоравливающие могли немного развлечься. Анастасия, бывало, приводила с собой собачку Швибсика, и та отплясывала на задних лапках, вызывая неизменный смех. Мария предпочитала сидеть у изголовья раненых солдат и расспрашивать об их семьях, детях, она знала по именам практически всех, кто состоял у неё на попечении.

В госпитале, вместе с Анастасией
Мария писала отцу:
«…Концерт в нашем госпитале прошёл с большим успехом. Де ла Зари был очень мил, и рассказал множество забавных историй. Дама, одетая в сарафан, танцевала русскую. (она очень волновалась при этом). Мой Деменков был просто душкой и представил нам всех актёров. Маленький Швибсик [собачка Анастасии] только что устроил «губернатора» на мамин ковёр, и теперь Анастасия пытается ему объяснить, как следует себя вести…»
Каждый выписывающийся получал из их рук маленький подарок, многие из солдат, прошедшие через Мариинский госпиталь, тепло вспоминали об этом времени. И.Степанов вспоминал, что в отсутствие великих княжон раненые офицеры часто обсуждали между собой их будущее. В частности, предполагалось, что четыре великие княжны выйдут замуж за четырёх балканских принцев — сербского, болгарского, румынского и греческого, чем навсегда будет решён балканский вопрос.
Императрица просила младшую дочь:
«Дорогая Мария. Пожалуйста, раздай всем офицерам в Большом дворце эти образа от Меня. Разверни их… Если будет слишком много, то остаток отдай Мне обратно. Потом, Я посылаю хлеб — освящённую просфору и неосвящённую — они должны это разогреть и съесть. Я также посылаю образа для Наших раненых офицеров, но Я не знаю, сколько их у нас лежит, и некоторые неправославные. Лишние передай офицерам в вашем госпитале. Надеюсь, что ты принесёшь Мне письмо. Да благословит и да хранит тебя Бог. 1000 поцелуев от твоей старушки Мамы, которая очень по тебе скучает.»
Революция и арест
В третьей декаде февраля 1917 года в Петрограде начались массовые беспорядки, закончившиеся падением монархии 15 марта того же года; а Александровский дворец охватила эпидемия кори. Переболели все, даже уже взрослые девушки: Ольга и Татьяна. Император в это время находился в ставке главнокомандования. Императрица отказывалась перевести детей в безопасное место — во дворец в Гатчине, когда ей советовали.

Слева направо: великие княжны Мария, Ольга, Анастасия и Татьяна Николаевны во время домашнего ареста в Царском Селе. Весна 1917 года
В ночь на 27 февраля, чтобы защитить царицу и детей от возможного нападения, дворец оцепили солдаты полков, ещё остававшихся верными присяге. Пытаясь предотвратить кровопролитие, царица в сопровождении Марии вышла к ним в своей униформе сестры милосердия. Иза Буксгевден вспоминала:
« Было темно, только снег блестел, и свет отражался от начищенных винтовок. Войска были выстроены в боевом порядке в дворцовом парке, первая шеренга, изготовившая к стрельбе с колена, другие сзади, стоя, винтовки у всех были подняты и изготовлены к бою. Фигуры императрицы и её дочери как тени переходили от одной линии к другой, а позади призрачной громадой возвышался белоснежный дворец, и беспорядочная стрельба слышалась всё ближе.
По словам Анны Вырубовой:
« Они переходили от одного солдата к другому, величественная, статная женщина и храбрая юная девушка, глядя прямо в лицо смертельной опасности, находя для каждого слова ободрения, и что было особенно дорого — слова простого доверия и надежды.»
Остаток ночи на 28 февраля Мария провела в одной комнате с Александрой Фёдоровной, в то время как Лили Ден и Анастасия устроились вдвоём в малиновой гостиной. Мария сильно простудилась, но взяла с Лили Ден слово, что до приезда императора та ничего не скажет матери, оставалась на ногах.
На следующий день, в 5 часов утра Николай должен был прибыть во дворец, Мария ждала его, выглядывая из окна, но император не появился. Чтобы успокоить великую княжну, Лили Ден сказала ей, что из-за трудного положения на дорогах поезд опаздывает, вызвав тем самым немалое удивление — подобного никогда не случалось ранее. 3 марта в 7 часов вечера во дворец с сообщением об отречении Николая II приехал великий князь Павел Александрович. Сквозь неплотно закрытую дверь Мария и Лили слышали, как он практически кричал на императрицу, и та отвечала резко и коротко. Мария, по воспоминаниям Лили Ден, была совершенно подавлена происходящим, но сумела взять себя в руки и за чаем делать вид, что ничего не произошло, чтобы ещё больше не расстраивать императрицу. 8 марта граф П.К.Бенкендорф прибыл во дворец с официальным сообщением, что бывший император прибудет на следующий день, но семья отныне находится под домашним арестом. Ночь с 8 на 9 марта она провела в малиновой гостиной вместе с Лили Ден; они не могли заснуть за полночь и лёжа гадали о том, что случится в ближайшее время. 9 марта прибыл Николай. В тот же день у Марии поднялась температура, простуда грозила перейти в сильное воспаление лёгких, к чему прибавилась корь; видимо, она заразилась, ухаживая за сестрами. В течение нескольких следующих дней Мария практически не приходила в себя, доктор Боткин опасался за её жизнь. Её дыхание приходилось поддерживать кислородной подушкой, в бреду великой княжне казалось, что «вооружённая толпа вломилась во дворец, чтобы убить мама́». У Марии несколько раз начинался отит, и она временно оглохла на одно ухо. Но крепкий организм Марии смог побороть болезнь. После выздоровления ей сообщили об отречении отца. Марии и Ольге, уже
выздоравливающей от кори, пришлось сообщить печальную новость сёстрам и брату; Татьяна и Анастасия ничего не слышали из-за развившегося отита, и Мария писала им на бумаге.

Великие княжны Анастасия, Мария и Татьяна Николаевны во время домашнего ареста в Царском Селе. Весна 1917 года
Жизнь под домашним арестом текла размеренно. Пришлось только сократить прогулки и уменьшить количество блюд, подаваемых к обеду, так как толпившиеся за решёткой сада столичные жители часто встречали царскую семью свистом и криками, а меню их обедов публиковали в газетах. Великие княжны сами готовили, вместе с прислугой носили воду для ванн, работали в саду — так проходило время; вместе с Алексеем они продолжали учиться.
Обстановка в это время продолжала накаляться: левая печать поносила отрекшегося императора и его семью. В защиту их вступился писатель Максим Горький:
«Свободная пресса не может быть аморальной, стремиться угодить инстинктам улицы… Хохотать над больным и несчастным человеком — кто бы он ни был, занятие подленькое и хамское. Хохочут русские люди, те самые, которые пять месяцев тому назад относились к Романовым со страхом и трепетом и понимали — смутно — их роль в России…»
Тобольск
В конце марта Милюков пытался отправить царскую семью в Англию, на попечение Георга V, на что 23 марта было получено предварительное согласие, но в апреле, вследствие нестабильной внутриполитической ситуации в самой Англии, король был вынужден отказаться от такого плана, о чём был извещён посол Джордж Бьюкенен. В условиях нарастания радикальных антимонархических настроений Временное правительство в конце июля сочло за благо, чтобы семья бывшего царя покинула Петроград. Керенский 11 августа лично обсуждал этот вопрос с Николаем II и Александрой Фёдоровной. Обсуждались разные варианты — в частности, Евгений Сергеевич Боткин, лейб-медик императорского двора, настаивал на Ливадии, доказывая, что в тёплом климате Александра Фёдоровна могла бы чувствовать себя лучше. В конечном итоге, выбор пал на Тобольск — город, удалённый как от Москвы, так и от Петрограда, и достаточно богатый. По словам наставника цесаревича Пьера Жильяра:
«Трудно в точности определить, чем руководствовался Совет Министров, решая перевести Романовых в Тобольск. Когда Керенский сообщил об этом Императору, он объяснил необходимость переезда тем, что Временное правительство решило принять самые энергичные меры против большевиков; в результате, по его словам, неминуемо должны были произойти вооружённые столкновения, в которых первой жертвой стала бы царская семья... Другие же, напротив, предполагали, что это решение было лишь трусливой уступкой крайнему левому крылу, требовавшему изгнания Императора в Сибирь, ввиду того, что всем непрестанно мерещилось движение в армии в пользу Царя.»
До самого дня отъезда его дата и место, куда должны были отправиться Романовы, держались в секрете. В последние дни Романовых посетили генерал Корнилов и великий князь Михаил Александрович. С ним увидеться наедине пленникам не разрешили, все 10 минут разговора в комнате находился караул.
2 августа 1917 года поезд под флагом японской миссии Красного Креста в строжайшей тайне отбыл с запасного пути. Каждые полчаса по вагону проходил дежурный офицер в сопровождении часового, «удостоверяясь в наличии всех в нём помещённых…». Временному правительству посылались телеграммы с докладом.
Первая из них гласила:
« Следуем благополучно, но без всякого расписания, по жезловому соглашению. Кобылинский, Макаров, Вершинин.»
5 августа 1917 года специальный поезд прибыл в Тюмень. Семье следовало здесь пересесть на пароход «Русь», который должен был по реке Тоболу доставить их до места. В тот день была послана ещё одна телеграмма:
«Посадка на пароход совершена вполне благополучно… Шестого вечером пребываем в Тобольск. Кобылинский, Макаров, Вершинин.»
После прибытия царской семье пришлось прожить на пароходе ещё семь дней, дом бывшего губернатора спешно ремонтировался и приготовлялся к их приёму. Тобольское заключение в т. н. «Доме Свободы» не было тягостным для царской семьи. Продолжалось обучение детей — им преподавали отец, мать, Пьер Жильяр, фрейлина Анастасия Гендрикова. Гуляли по саду, качались на качелях, пилили дрова, ставили домашние спектакли. Учительница императорских детей М.К.Битнер вспоминала о Марии:
«Она любила и умела поговорить с каждым, в особенности — с простым народом, солдатами. У неё было много общих тем с ними: дети, природа, отношение к родным… Её очень любил, прямо обожал комиссар В.С.Панкратов. К ней, вероятно, хорошо относился и Яковлев… Девочки потом смеялись, получив от неё письмо из Екатеринбурга, в котором она, вероятно, писала им что-нибудь про Яковлева: «Маше везёт на комиссаров». Она была душою семьи.»
Накануне Рождества выпало столько снега, что Пьер Жильяр предложил выстроить для детей ледяную горку. В течение нескольких дней четыре сестры дружно таскали снег, затем Жильяр и князь В.А.Долгоруков вылили на неё тридцать вёдер воды.
На Рождество было устроено две ёлки — одна для царской семьи, вторая — в караульном помещении для прислуги и конвоиров. Узникам было разрешено посещать церковь при губернаторском доме, причём каждый раз при этом выстраивался коридор из сочувствующих.
Во время рождественского богослужения, 25 декабря, произошёл инцидент, о котором рассказывается в книге следователя Н.А.Соколова: в присутствии семьи бывшего царя диакон Покровского храма Евдокимов провозгласил им многолетие всему Императорскому Дому, чем привёл в замешательство всех присутствующих; епископ Гермоген был вынужден войти в объяснение с местными органами власти; по городу пошли упорные слухи о готовящемся побеге царской семьи, режим содержания узников был ужесточён.
Мария писала Зинаиде Толстой:
«Мы живём тихо, гуляем по-прежнему два раза в день. Погода стоит хорошая, эти дни был довольно сильный мороз. А у Вас наверное ещё тёплая погода? Завидую, что Вы видите чудное море! Сегодня в 8 часов утра мы ходили к обедни. Так всегда радуемся, когда нас пускают в церковь, конечно эту церковь сравнивать нельзя с нашим собором, но всё-таки лучше, чем в комнате. Сейчас все сидим у себя в комнате. Сестры тоже пишут, собаки бегают и просятся на колени. Часто вспоминаю Царское Село и весёлые концерты в лазарете; помните, как было забавно, когда раненые плясали; также вспоминаем прогулки в Павловск и Ваш маленький экипаж, утренние проезды мимо Вашего дома. Как всё это кажется давно было. Правда? Ну мне пора кончать. Всего хорошего желаю Вам и крепко Вас и Далю целую. Всем Вашим сердечный привет.»
В Тобольске, как и в Царском Селе, Мария во время прогулок частенько заводила разговоры с солдатами охраны, расспрашивала их и прекрасно помнила, у кого как звать жену, сколько детишек, сколько земли и т. п. Не осознавая опасности, она говорила, что хочет долго и счастливо жить в Тобольске, если бы ей разрешили прогулки снаружи без охраны.

Передача семьи Романовых Уралсовету. Художник В.М.Пчелин, 1927 год
Отъезд в Екатеринбург
После прихода к власти нового большевистского правительства страсти вокруг заключённой в Тобольске царской семьи продолжали накаляться. В конце января 1918 года Совнарком принял решение об открытом суде над бывшим царём, причём главным обвинителем должен был выступить Лев Троцкий. Суд должен был состояться в Петербурге или Москве, причём для того, чтобы доставить туда бывшего царя, в Тобольск был направлен комиссар В.В.Яковлев (Мячин). В книге следователя Белой армии Н.А.Соколова сохранились глухие намёки о недоброжелательстве «революционной охраны» и подстрекательстве к самосуду, а также авантюрного характера заговоре с целью вывоза царской семьи в Германию. В апреле 1918 года Мария и Анастасия сожгли свои письма и дневники, опасаясь, что вскоре будет произведён обыск их имущества. 22 числа того же месяца комиссар Яковлев прибыл в Тобольск. От первоначального плана — вывезти из Тобольска семью в полном составе — пришлось отказаться, так как 12 апреля Алексей сильно ушибся и был не в состоянии самостоятельно передвигаться. 23 апреля Яковлев встретился с бывшим царём и официально объявил, что собирается увезти его одного. Николай попытался спорить, но Яковлев недвусмысленно напомнил о его статусе арестанта и пригрозил насилием или же отказом от исполнения возложенного на него поручения, в случае которого «могут прислать вместо меня другого, менее гуманного человека». По свидетельству полковника Кобылинского, ни пункт назначения, ни причина отъезда бывшему царю сообщены не были. Сам Николай держался мнения, что его собираются вынудить скрепить своей подписью Брестский мир, и резко протестовал против подобного. Царица приняла решение сопровождать супруга. Остаётся неизвестным, как случилось, что к ним присоединилась Мария. Высказывались мнения, что она это сделала добровольно, или же наоборот, была выбрана матерью как самая физически крепкая из сестёр. 24 апреля в 3 часа 30 минут утра к крыльцу были поданы сибирские «кошевы» — телеги, причём во вторую, предназначенную для императрицы, уложили соломенный тюфяк. Кроме жены и дочери, сопровождать царя в этой поездке должны были князь Валентин Долгоруков, доктор Боткин, камердинер Чемодуров, фрейлина Демидова и камердинер царя Иван Седнев. Впереди и позади экипажей двигалась охрана из отряда Яковлева с двумя пулемётами и восемь солдат тобольского гарнизона. Тюмень, где предполагалось сесть на поезд, отстояла от Тобольска на 260 вёрст, путь лежал через Иртыш и Тобол, где уже в скором времени должен был начаться ледоход, что делало дорогу тяжёлой и в какой-то мере опасной. По воспоминаниям самой Марии Николаевны, подводы жестоко трясло, вплоть до того, что протёрлась бумага, в которую были завёрнуты вещи, и табак высыпался из папирос. Поездка заняла два дня, с ночёвкой в небольшой деревне. Через Тобол удалось переправиться на подводах, Туру пересекли частью пешком по ещё достаточно крепкому льду и закончили переправу на пароме. От жестокой тряски и лишений пути у Боткина случился приступ почечной колики, но Яковлев позволил ему отдохнуть не более двух часов[46], спеша как можно скорее прорваться вместе с узниками в европейскую часть России. Причины этой спешки, как считал следователь Соколов, заключались в том, что Яковлев вёл двойную игру, пытаясь под предлогом исполнения распоряжений большевистского правительства передать царя немцам, оккупировавшим в то время значительную часть Советской России. Это мнение подтверждается и современными исследователями, причём доказательством тому служит факт, что в дальнейшем Яковлев перешёл на сторону белых. Сохранились также сведения о том, что уральские солдаты, которым показалась подозрительной та почтительность, с которой Яковлев держался по отношению к членам царской семьи, устроили засаду у села Иевлева, неподалёку от переправы через Тобол, чтобы при малейшем подозрении на измену с его стороны отбить узников. 26 апреля в 9 часов вечера кортеж прибыл в Тюмень. Полковник Кобылинский за прошедшие два дня успел получить две телеграммы от своих людей, удостоверившие успех экспедиции. 27 апреля Яковлев разместил семью в вагоне первого класса, причём отделил царя от жены и дочери. На следующий день Кобылинскому была направлена телеграмма следующего содержания: «Едем благополучно. Христос с нами. Как здоровье маленького. Яковлев». По дороге стало известно, что Екатеринбург собирается силой задержать бывшего царя. Яковлев, повернув назад, попытался прорваться к Москве через Омск. Сохранились воспоминания о его переговорах со ВЦИК по прямому проводу и предложении при невозможности прорваться к Москве отвезти Романовых в Уфимскую губернию, откуда Яковлев был родом, и «спрятать в горах». Подобное, несколько авантюристическое предложение было отвергнуто, и комиссару было предложено доставить узников в Омск. Но и это не удалось осуществить — на станции Куломзино состав был оцеплен отрядом красноармейцев, подчинявшихся (по сведениям П.Быкова) приказам Уралсовета. Следователь Соколов, со своей стороны, полагал, что Свердлов, бывший непосредственным начальником В.В.Яковлева, вёл двойную игру, предполагая возможность передать Романовых в руки немцев, или — по обстоятельствам — уничтожить. Обстоятельства повернулись так, что второй путь оказался предпочтительней, а решение Уралсовета — удобным предлогом, чтобы привести в исполнение заранее продуманный план. Так или иначе, Яковлев попытался ещё раз переговорить со ВЦИК из Омска, куда добрался, отцепив паровоз, и получил категоричный приказ не противиться переводу узников в Екатеринбург. В дальнейшем его солдаты были разоружены и взяты под стражу, но вскоре отпущены. Сам он вынужден был вернуться в Москву, так и не выполнив порученного. В Екатеринбурге не было сделано предварительных приготовлений к приёму царской семьи. Инженер Ипатьев получил приказ очистить свой дом к 3 часам пополудни 29 апреля, охрану вначале несли спешно командированные для этого охранники из местной тюрьмы. Царский поезд, вначале прибывший на станцию Екатеринбург I, немедля был окружён любопытными, невесть откуда узнавшими о случившемся, и потому, во избежание возможных эксцессов, был переведён на станцию Екатеринбург II, куда были поданы два автомобиля. Сопровождавшие царя фрейлина Шнейдер, граф Татищев, князь Долгоруков (у которого при обыске было найдено 80 тыс. рублей и два револьвера), и графиня Гендрикова были немедленно арестованы и препровождены в местную тюрьму. Остальные были доставлены в дом Ипатьева, причём для арестованных первоначально были выделены четыре угловые комнаты на втором этаже, где в общей спальне разместились царь, царица и великая княжна.
Дом Ипатьева
По приезде арестованных ждал тщательный обыск, причём проверены были все вещи, вплоть до сумочек царицы и великой княжны, велено было также заявить о денежных суммах, бывших в распоряжении у каждого.
28 апреля 1918 года Мария писала сёстрам:
«Скучаем по тихой и спокойной жизни в Тобольске. Здесь почти ежедневно неприятные сюрпризы. Только что были члены област. Комитета и спросили каждого из нас, сколько кто имеет с собой денег. Мы должны были расписаться. Так как Вы знаете, что у Папы и Мамы с собой нет ни копейки, то они подписали, ничего, а я 16 р. 75 к. кот. Анастасия мне дала в дорогу. У остальных все деньги взяли в комитет на хранение, оставили каждому понемногу, выдали им расписки. Предупреждают, что мы не гарантированы от новых обысков. — Кто бы мог думать, что после 14 месяцев заключения так с нами обращаются. — Надеемся, что у Вас лучше, как было и при нас.»
Режим в доме особого назначения был достаточно однообразным — утром чай с хлебом, оставшимся после вчерашнего дня, в обед — горячее (мясной суп, котлеты или жаркое), кроме того, повар Седнев варил макароны, для чего в его распоряжение предоставлен был примус. Вечером полагалось разогревать то, что осталось от обеда. За стол по приказу бывшего царя садились вместе с прислугой, так как столовых приборов не хватало и есть приходилось по очереди.
23 мая в 2 часа утра в дом Ипатьева доставлены были и остальные дети, после чего для четырёх великих княжон была выделена отдельная комната, а место Марии в спальне родителей занял наследник.
Вечерами Мария играла с отцом в безик или триктрак, по очереди с ним читала вслух «Войну и мир», в очередь с матерью и сёстрами дежурила у постели больного Алексея. Ложились спать около 10 часов вечера.
В дом порой допускались камердинер Чемодуров (давший позднее показания Н.А.Соколову, ведшему расследование по факту расстрела царской семьи) и доктор Деревенко. Женщины, приносившие для заключённых еду из местной столовой, внутрь не допускались и вынуждены были передавать принесённое через охранников, съестное также пытались доставлять монахини, но эти поставки узникам не попадали, из опасения, что «передачи» могут содержать в себе тайные послания. На Пасху 1918 года в дом было разрешено войти священнику местной церкви, доставлены были также куличи и крашеные яйца. Гулять разрешалось в небольшом дворике, окружённом со всех сторон двойным забором, причём во время прогулок приказано было держаться всем вместе, и охрана в саду значительно увеличивалась. По воспоминаниям оставшихся в живых приближённых, красноармейцы, охранявшие дом Ипатьева, проявляли иногда бестактность и грубость по отношению к узникам. Однако и здесь Мария сумела внушить охране уважение к себе; так, сохранились рассказы о случае, когда охранники в присутствии двух сестёр позволили себе отпустить пару сальных шуток, после чего «белая как смерть» Татьяна выскочила вон, Мария же строгим голосом отчитала солдат, заявив, что подобным образом они лишь могут вызвать к себе неприязненное отношение. 14 июня Мария отметила в доме Ипатьева свой последний, 19-й день рождения. В «Книге записей дежурств Членов Отряда особого назначения по охране Николая II» за этот день сохранилась отметка, что она вместе с Татьяной подступила с просьбой к охранникам позволить ей воспользоваться фотоаппаратом «для того, чтобы доделать пластинки», в чём сёстрам было отказано. Тот же день ознаменовался двумя неприятными происшествиями: у одного из охранников пропал «наган», причём обнаружить пропажу так и не удалось; и возле изгороди Ипатьевского дома были арестованы некие «гимназисты братья Тележниковы», пытавшиеся сфотографировать его снаружи. После краткого допроса их отправили в Чрезвычайную следственную комиссию.
Николай записал в дневнике:
«Нашей дорогой Марии минуло 19 лет. Погода стояла та же тропическая, 26° в тени, а в комнатах 24°, даже трудно выдержать! Провели тревожную ночь и бодрствовали одетые…»
Накануне семья получила два письма от неких «доброжелателей», якобы готовившихся их освободить. Но продолжения эта история не имела. Тогда же произошло событие, показавшее, насколько Мария смогла расположить к себе красноармейцев: один из них — Иван Скороходов — попытался тайком пронести в дом Ипатьева именинный пирог. Ничем хорошим эта попытка, впрочем, не кончилась, так как он был остановлен патрулём, внезапно явившимся с обыском, и выдворен прочь, навсегда лишившись возможности входа в дом, Мария же получила строгий выговор от старших сестёр.

М.А.Медведев (Кудрин)
Расстрел
По принятой в СССР официальной версии, решение о расстреле Романовых без предварительного суда и следствия было принято Уральским советом; причём Яковлев вроде бы пытался вывезти бывшего царя в Европейскую Россию. Вопрос о ликвидации Романовых был принципиально решён в первых числах июля, когда стала окончательно ясна неизбежность сдачи Екатеринбурга наступающим антибольшевистским силам, а также ввиду страха перед возможными попытками со стороны местных монархистов силой освободить царскую семью. Не последнюю роль также сыграли активность Чехословацкого корпуса и всеобщие антимонархические настроения, причём стоявшие в Екатеринбурге красноармейские части в открытую угрожали неповиновением и самосудом, если Совет откажется своей властью казнить бывшего царя. Среди исполнителей не было согласия о способе приведения в исполнение приговора; высказывались предложения заколоть их в постелях во время сна или же забросать спальни гранатами. Наконец, победила точка зрения Якова Юровского, предложившего разбудить их среди ночи и приказать спуститься в подвал под предлогом того, что в городе может начаться стрельба и оставаться на втором этаже станет небезопасно.
Из всех обитателей Ипатьевского дома решено было оставить в живых только поварёнка Леонида Седнева, которого в тот же день увели под предлогом встречи с дядей.
16 июля 1918 года Александра Фёдоровна записала в дневнике:
«Серое утро… Ребенок подхватил легкую простуду. Все вышли на полчаса утром… Каждое утро комиссар приходит в наши комнаты. Наконец-то, через неделю, снова принёс яйца для ребенка. 8 часов ужин. Внезапно Лика Седнев был вызван на встречу с дядей и улетел — удивляюсь, право, на это, посмотрим, вернётся ли назад…»
Романовы, встревоженные этой переменой, не ложились спать до полуночи. В половине второго ночи подъехал грузовик, заранее назначенный для того, чтобы вывезти трупы. Приблизительно в то же время Юровский разбудил доктора Боткина, приказав ему отвести царскую семью в подвал. Ещё около 30—40 минут Романовы и слуги, поднятые с постелей, одевались и приводили себя в порядок, затем спустились в подвал. Мария шла вместе с матерью и сёстрами.
В расстрельную комнату были внесены стулья для императрицы и Алексея, который, после того как ушиб колено, уже некоторое время не мог ходить. В подвал его нёс на руках отец. Мария встала позади матери. По воспоминаниям Я.М.Юровского, Романовы до последней минуты не подозревали о своей участи. Юровский ограничился заявлением о том, что Совет рабочих депутатов принял постановление о расстреле, после чего первым выстрелил в бывшего царя. Было около 2 часов 30 минут утра 17 июля. Вслед за тем поднялась общая стрельба, и через полчаса всё было кончено. Как полагают, Мария была убита из «браунинга» № 389965, принадлежавшего М.А.Медведеву-Кудрину, начальнику охраны Ипатьевского дома. Медведев стоял в первом ряду расстрельщиков, между Никулиным и Юровским. Сам он возлагал вину в том на Ермакова и рассказывал о том, что вначале ему была предназначена Татьяна, но после долгих споров он выговорил себе разрешение стрелять в царя и действительно опередил в том Юровского. После первого залпа, если верить ему, Мария, оставшаяся невредимой, бросилась к запертой двери и какое-то время дёргала её, пытаясь открыть. Это привлекло внимание Ермакова, разрядившего в неё свой пистолет. Юровский и Медведев расходятся между собой в вопросе, была ли она убита сразу — так, Медведев отвечал утвердительно, Юровский же в своих воспоминаниях рассказывал, будто после первых выстрелов в грудь все четыре девушки остались живы, их спасли зашитые в корсеты драгоценности. Сохранились также свидетельства, что подобно младшей сестре — Анастасии, когда в комнату вошли люди, призванные вывезти трупы расстрелянных в лес у старой Коптяковской дороги, Мария вдруг села на полу и закричала. Её и сестру не удалось заколоть штыками, и потому расстрельщикам пришлось заканчивать своё дело выстрелами в голову. После расправы от Марии осталось несколько книг: Роман В.П. Авенариуса «На Париж» («для детей и юношества») — вторая часть дилогии, посвящённой событиям 1812 года. На оборотной стороне обложки сохранилась надпись: «М.Н.Елка 1913 от П.В.П.»; Книга для «наглядного обучения иностранным языкам». На обёртке с внешней стороны осталась надпись: «Marie»; Учебная книга «Отблески» Попова. Надпись на обёрточном листе: «М.Н.1910»; Книга «The role and the ring» на английском языке, в зелёном переплете.

Поросёнков лог. Мостик из шпал, рядом с которым были закопаны тела наследника и Марии Николаевны. 1919 год
Обнаружение останков
Согласно воспоминаниям участников расстрела и захоронения трупов царской семьи, похороны производились в большой спешке. Сохранить тайну, как то было задумано вначале, не удалось, так как отряд по дороге к Четырёхбратскому руднику видели несколько крестьян; грузовик, везший тела, застрял в грязи, так что уложиться во время, оставшееся до наступления утра, не представлялось возможным. Первоначально тела были брошены в затопленную шахту, но, вопреки расчётам, оказалось, что глубина отнюдь не достаточна и вода совсем не скрывает из вида расстрелянных. Потому через два дня по настоянию Юровского к месту захоронения была направлена новая команда. На этот раз тела, извлечённые из шахты, решено было разделить, причём два из них захоронить тут же под кострищем, в котором собирались уничтожить одежду. При том что Юровский и Сухоруков согласны между собой, что от остальных было отделено тело наследника, они расходятся между собой по вопросу, кому принадлежало второе тело — Анастасии (по версии Сухорукова) или Демидовой, которую, как утверждал Юровский, взяли «по ошибке вместо Александры Фёдоровны». Оба тела были облиты серной кислотой, сожжены и зарыты здесь же, под кострищем. Для полной гарантии по наложенному сверху мостику из сосновых брёвен и шпал проехал пустой грузовик. Пытаясь отыскать захоронение царской семьи, следователь Белой армии Соколов в 1919 году навестил Поросёнков лог, который описал как «лесное сенокосное болото, покрытое местами небольшими кочками с водой»[50]. Ему удалось найти остатки кострища. Он даже обратил внимание на мостик из шпал, но не догадался заглянуть под него, тем более что рядом с переездом № 184 имелось ещё одно подобное нагромождение. Времени для кропотливых исследований у белогвардейцев уже не оставалось, тем более что для обеспечения верного результата, по мнению Соколова, Поросёнковский лог следовало перекопать практически целиком. Позднее именно на факте, что первая попытка не увенчалась успехом, будут строить свои теории приверженцы «спасшихся Романовых». Поиски на Поросёнковском логу были возобновлены в 1992 году после открытия основного захоронения — Ганиной Ямы. Группа под руководством доктора геолого-минералогических наук Александра Авдонина, бывшего одним из первооткрывателей основного захоронения, произвела раскопки к северо-западу от Ганиной Ямы. Результатов они не дали. В 1992—1994 годах экспедиция под руководством доктора исторических наук А.Ф.Шорина, заведующего отделом археологии Института истории и археологии УрО РАН, вела раскопки в южном направлении, где намечалось небольшое возвышение. Методом исследования были закладки шурфов и вскрытие поверхностного слоя почвы. Экспедицию свернули из-за недостатка средств. Как оказалось потом, до искомого поисковикам оставалось не более 15 метров. В 1996—1997 годах новая экспедиция Института истории и археологии Уральского Отделения Российской Академии Наук под руководством кандидата исторических наук Е.А.Курлаева продолжила поиски в северном направлении, также не давшие результатов. И снова работы были прерваны из-за недостаточного финансирования. В 1998 году фонд «Обретение» под руководством Авдонина продолжил исследования на Четырёхбратском руднике. Опираясь на сохранившееся в бумагах следователя Соколова упоминание об обнаружении в этом районе костей, Авдонин предположил, что ими были останки Алексея и Марии. Рудник подвергся тщательному исследованию с помощью георадиолокационных и археологических методов. Экспертиза показала, что найденные кости принадлежали животным и, по всей видимости, представляли собой кухонные остатки. В дальнейшем поиски возобновила группа, включавшая местного краеведа В.В.Шитова, члена Екатеринбургского военно-исторического клуба «Горный щит» краеведа Н.Б.Неуймина и заместителя генерального директора Научно-производственного центра по охране и использованию памятников истории и культуры Свердловской области А.Е.Григорьева. Исследовав материалы архивов, группа пришла к выводу, что искать следует к юго-юго-востоку от основного захоронения. Ещё какое-то время ушло на получение разрешения на раскопки в Министерстве культуры, формирование группы и, конечно же, поиски источников финансирования. 25 марта Авдонин передал группе Шитова карту предыдущих исследований. В предполагаемом направлении оказалась полянка, не затронутая прежними экспедициями, что окончательно убедило группу, что их первичные предположения могут быть верны. 11 июня 2007 года А.Е.Григорьев и присоединившиеся к нему добровольцы — поисковики местного военно-исторического клуба Л.Г.Вохмяков и С.О.Плотников — произвели первую разведку местности. Исследование велось с помощью разведочных траншей и металлических щупов. Но ни первый день, ни последующие — 17 и 24 июня, 8 и 22 июля — результатов не дали.
29 июля 2007 года Л.Г.Вохмяков обратил внимание на чуть заметную впадину, заросшую крапивой. Первая проверка щупом показала наличие большого количества древесного угля, сама земля в этом месте казалась слишком уж рыхлой, словно бы перекопанной. После того, как здесь был пробит шурф, поисковикам стали попадаться человеческие кости, остатки сосудов из-под серной кислоты, найден был также кусок тёмной ткани. Дальнейшая экспертиза установила, что осколки сосудов идентичны тем, которые были найдены в основном захоронении. Как вспоминают участники экспедиции, второпях не захватив с собой бумаги, они принялись писать отчёт на оборотной стороне одной из ксерокопий, выполненных с подлинных документов о расстреле и захоронении Романовых. На лицевой стороне оказались слова комиссара Войкова: «Мир никогда не узнает, что мы с ними сделали».
Идентификация
11 июля 1991 года, после того, как из основного захоронения на Старой Коптяковской дороге извлекли останки царской семьи и слуг, стал вопрос, которой из сестёр нет. В связи с тем, что воспоминания очевидцев противоречили друг другу, сходясь лишь в самом факте, что отдельно был захоронен наследник и некая женщина, окончательное решение можно было вынести лишь по результатам экспертиз. Так, первоначально тело, помеченное номером 6, российские исследователи идентифицировали как Анастасию, в то время как американцы полагали, что речь идёт о Марии. Из-за того, что вся левая сторона лицевой части черепа была разбита в куски, попытка сложить осколки воедино и на этом основании воссоздать портрет погибшей — метод, который применяли российские антропологи, показался их американским коллегам недостаточно точным. Сомнения вызвали также выводы, которые российские исследователи попытались сделать, исходя из роста найденного скелета и сравнения его с сохранившимися фотографиями великих княжон. Американцы полагали, что тело номер 6 принадлежит именно Марии, в то время как отсутствует её младшая сестра: основанием тому служил, по их мнению, факт, что скелет не показывал свидетельств незрелости, таких как незрелая ключица, неразвитые зубы мудрости или незрелые позвонки в спине, которые следовало бы ожидать увидеть при осмотре скелета семнадцатилетней девушки.
Рост Анастасии, определяемый по фотографиям, соответствовал примерно 5 футам 2 дюймам, в то время как измерения тела номер 6 показали 5 футов 7 дюймов. В 1998 году, когда останки членов императорской семьи были, наконец, захоронены, скелет номер 6 был отмечен как тело Анастасии; сомнения, однако, всё ещё оставались. Их разрешила окончательно находка в Поросёнковом логу, полностью согласовавшаяся с воспоминаниями Юровского и других членов расстрельной команды. Антропологическая экспертиза найденных в августе 2007 года останков подтвердила, что они принадлежат подростку 12—14 лет и девушке в возрасте от 17 до 19 лет; вследствие баллистической экспертизы была подтверждена идентичность пуль, найденных здесь же, с пулями из основного захоронения. В свою очередь товароведческая экспертиза показала идентичность осколков сосудов с серной кислотой, использовавшейся в двух местах. В результате стоматологической экспертизы было установлено наличие серебряных пломб, идентичных тем, что были найдены в основном захоронении. Генетическая экспертиза выполнялась трижды — в институте имени Вавилова (Москва), Инсбруке (Австрия) и в лаборатории Пентагона (США). Все они подтвердили, что найденные тела принадлежат детям Николая II и Александры Фёдоровны. Кровь для сличения вновь брали у принца Филиппа, супруга английской королевы Елизаветы II. Последнюю точку в споре, кто из сестёр найден в захоронении в Поросёнковском логу, поставила реконструкция черепов из основного захоронения, выполненная по методу профессора Герасимова. Отсутствовала в основном захоронении именно Мария, её же обнаружили под кострищем в Поросёнковском логу. Останки Марии и её брата Алексея с 2011 года временно находились в Государственном архиве Российской Федерации, с декабря 2015 года переданы на временное хранение в Новоспасский мужской монастырь Москвы. Однако в Петропавловском соборе установлена плита-кенотаф с именем Марии Николаевны рядом с захоронениями её сестёр и родителей. 8 июля 2015 года премьер-министр Д.Медведев подписал распоряжение о подготовке перезахоронения цесаревича Алексея и великой княжны Марии. Перезахоронение предварительно планировалось на февраль 2016 года. По состоянию на июнь 2019 останки находятся в храме Николая Чудотворца в батском корпусе Новоспасского монастыря

Икона святой мученицы Марии
Канонизация
Стихийное почитание Романовых началось практически сразу, как только стало известно о расстреле. Убийство детей не могло не вызвать резонанса, и потому было отмечено множество случаев, когда верующие помещали в «красном углу» изображение Романовых и молились за упокой их душ. В 1981 году Мария Николаевна была канонизирована Русской православной церковью заграницей в лике мученицы. После падения советской власти вопрос о канонизации семьи последнего царя встал и в Русской православной церкви. 31 марта — 4 апреля 1992 года Синодальной комиссии было предложено «при изучении подвигов новомучеников Российских начать исследование материалов, связанных с мученической кончиной Царской Семьи». На Архиерейском соборе Русской церкви в 2000 году царская семья была причислена к лику страстотерпцев в составе Собора святых новомучеников и исповедников Российских. Окончательное решение было принято 14 августа того же года.
Мученице Марии Николаевне в настоящее время приписывается чудо исцеления, которое она явила некоей сербской девушке, не пожелавшей назвать своё имя.
В культуре
Мария появляется как эпизодический персонаж во всех фильмах, посвящённых царской семье, таких как «Николай и Александра» (англ. Nicholas and Alexandra, совместного производства Великобритании и США, 1971, В роли Марии Николаевны — Кандас Гленденнинг); «Цареубийца» (1991) и «Романовы. Венценосная семья» (2000), а также в фильмах, основанных на истории Анны Андерсон, выдававшей себя за «чудесно спасшуюся Анастасию Николаевну», — «Анастасия, или тайна Анны» (Anastasia: The Mystery of Anna, США, 1986) и фильме «Зоя» ("Zoya", США, 1995).
Лже-Марии
Секретность, которой была окружена жизнь Романовых в Ипатьевском доме, попытки властей скрыть правду о расстреле и захоронении членов царской семьи — всё это не могло не породить волну слухов, будто кому-то из них или всей семье удалось неким образом спастись от расстрела, не то будучи похищенными или подменёнными, не то в результате успешного побега или же тайного правительственного договора с зарубежными странами. Эти слухи появились сразу после расстрела, причём официальное объявление о казни бывшего царя и членов его семьи никоим образом не могло поколебать тех, кто упорно желал верить в обратное, и эта вера, конечно же, не могла не вызвать появления всевозможных лже-Романовых — в большинстве случаев, откровенных мошенников. Многократно появлялись сообщения «очевидцев», не то видевших «спасшихся Романовых», не то слышавших об их появлении в том или ином месте. В частности, жительница Перми Наталья Мутных, сестра тогдашнего секретаря Уральского облсовета, показала, будто царица вместе с тремя дочерьми была тайно вывезена в Пермь и помещена вначале в доме акцизного управления, затем ночью переведена в подвал дома Березина. Свидетельница уверяла, что ей и секретарю Зиновьева Анне Костиной удалось однажды увидеть пленниц.
«На полу были помещены 4 тюфяка, на которых лежали бывшая государыня и три дочери. Две из них были стриженые и в платочках. Одна из княжон сидела на своем тюфяке. Я видела, как она с презрением посмотрела на моего брата. … Караул помещался в той же самой комнате, где и арестованные. Я слышала от брата, что караул был усилен и вообще введены строгости по содержанию… после того как одна из великих княжон бежала из Акцизного управления или из подвала. Бежавшей была Татьяна или Анастасия. Бывшая княжна была поймана за Камой, избита красноармейцами и привезена в чрезвычайку… У постели её охраняла Ираида Юрганова-Баранова. Потом княжну отвезли в исправительное отделение за заставой…» Во избежание дальнейших побегов пленниц перевели в здание на Покровской улице, а затем в Пермский женский монастырь, где охрану их несли исключительно коммунисты. О том, что случилось с беглянкой, Наталья Мутных не могла ответить точно; по слухам, её увезли в Глазов или же в Казань (по другой версии, она умерла и была похоронена в районе местного ипподрома). Той же версии придерживался Рафаил Малышев, якобы сам нёсший охрану четырёх пленниц в монастыре, и местная учительница Е.Соколова. Первый документированный случай появления лже-Марии приходится на 23 января 1919 года, когда в одной из польских деревень появилась неизвестная, называвшая себя Аверис Яковелли и старательно избегавшая вспоминать о своём прошлом. Соседи в скором времени «узнали» в ней Марию Николаевну — сама же она не подтверждала и не опровергала этих слухов. Немногие приверженцы «царского происхождения» Яковелли уверяли, будто бы почерковедческая экспертиза, выполненная после её смерти в 1979 году, «доказала» одинаковость её почерка с сохранившимися дневниковыми записями Марии Николаевны. Ещё одним «доказательством» служит то, что сын Яковелли по имени Николай умер от гемофилии. «Претендентка» умерла в 1979 году в Швейцарии, так и не раскрыв своего подлинного имени и происхождения. На её могильной плите высечена надпись «Maria Romanov 1899—1979». Ещё одной зарубежной Марией выступила в начале 1920-х годов Алисон Каброк, объявившая в Японии о своём «царственном происхождении». Самозванку никто не принял всерьёз, так как внешне она ничем не напоминала Марию Николаевну. Алисон Каброк подверглась осмеянию и в 1922 году вынуждена была покинуть страну. Она дожила свой век в Неаполе и умерла в 1976 году. В 1923 году уже в Советской России Екатеринбургским ОГПУ было арестовано сразу 18 человек, выдававших себя за царя, царицу, великих княжон, неизвестного «князя Михаила» и даже «Гришу непростого рода». Как выяснилось позднее, за Марию выдавала себя бывшая монахиня Екатерина Шангина-Бочкарёва, рассказывавшая всем, кто желал её слушать, что царь сумел выехать за рубеж, а наследник отправлен в Читу под чужой фамилией, где уже успел окончить школу. Самозванка была арестована ЧК и расстреляна в 1937 году. Ещё одна лже-Мария появилась в 1926 году в селе Макарьевском Бийского округа. Настоящее имя самозванки было Евдокия Михайловна Чеснокова. В Бийске на квартире Михаила Павловича Горленко, руководителя местной общины иоаннитов, она встретилась с самозванцем Алексеем Щитовым, объявлявшим себя «чудесно спасшимся наследником престола». Авантюра могла кончиться не начавшись, так как «брат» с «сестрой» не узнали друг друга, причём «Алексей» даже выразил сомнение, что стоявшая перед ним девушка «царского рода». Впрочем, ей достаточно быстро удалось найти выход из положения, уверив «брата», что она побывала под арестом в Алтайском ГПУ, где её подвергли издевательствам — среди прочего, выбив передние зубы и отрезав одну грудь. Вероятно, самозванка обладала достаточным красноречием, чтобы убедить присутствующих в своей правоте. В дальнейшем, когда у неё появился жених «великий князь Владимир», Евдокия Чеснокова полностью взяла на себя руководство дальнейшими действиями. Под предлогом поездки в английское консульство в Москве она сумела получить от своих приверженцев 80 рублей и паспорт на имя Евдокии Малюгиной. Вместо Москвы мошенники отправились в Вятку, где «открылись» в своём царском происхождении настоятельнице Сычёвского монастыря Раисе Синкевич[83]. Та уговорила их задержаться в Сычёвке, где для «цесаревича» был изготовлен фальшивый паспорт на фамилию Доескурдатье. Монашки собирали в помощь «царским детям» продукты, одежду, деньги. Наконец, «цесаревич» с 50 рублями вернулся в Барнаул, «Мария Николаевна» вместе с «князем Михаилом» отправилась далее в Ржев, где, зарегистрировав брак с ним в местном загсе, родила ребёнка. 2 февраля 1926 года все члены мошеннической группы были арестованы. По так называемом «делу князей» проходили 40 обвиняемых и 17 свидетелей. Решением коллегии ОГПУ «великая княжна Мария Николаевна, она же Ковшикова, Чеснокова и Малюгина, 1902 года рождения, из мелких дворян, живших в Польше, малограмотная» была приговорена к расстрелу.

Одна из претенденток, Чеслава Шапска, с мужем, 1919 год
Наибольший интерес вызвала к себе Чеслава Шапска, чей внук Алексис Бримейер до самой смерти в 1970 году отстаивал свои «права», требуя возвращения себе среди прочего российской императорской короны. Если верить ему, то, по воспоминаниям бабушки, расстреляны были только царь, наследник и слуги, а вся женская часть семьи Романовых тайно вывезена за границу. Шапска якобы признавала «сёстрами» Маргу Бодтс (с которой действительно встречалась; хотя стоит иметь в виду, что эта лже-Ольга весьма критически относилась к самозванным Романовым, уверяя, что «кроме неё никому не удалось спастись»), Маргариту Линдсей и, конечно же, Анну Андерсон. В начале XXI века продолжали отстаивать свои «права» на императорское имущество и российскую корону потомки ещё одной претендентки — Марии Марти, умершей в Аргентине. Их легенда также сводится к тайному сговору между Советским правительством и зарубежными странами, причём о судьбе остальных Романовых они хранят полнейшее молчание. «Доказательствами» в этом случае выступают «бросающееся в глаза внешнее сходство» и также почерковедческая экспертиза, которая, по словам наследников, «с неопровержимостью определила» одинаковость почерков их покойной матери и Марии Николаевны Романовой. И, наконец, оживлённую дискуссию в прессе вызвал рассказ некоего Луиса Дюваля о его «приёмной бабушке», неизвестно откуда появившейся в Южной Африке в сопровождении человека по имени Френк и затем вышедшей за него замуж.