Мэдди спрашивал, чего у меня там, в плане внедрения в театр…
ну, вообще, Дымсь счастлив, что влез в это дело.
первая же репетиция показала, что механика актерского мастерства сильно отличается от моих туманных представлений.
Василич вдумчиво объясняет, что на сцене нужно сходить с ума, причем в достаточно прямом смысле. меня сразу же заставили поорать, раз десять упасть затылком на колени сидящего рядом партнера (любопытный у него был взгляд сверху :D), а режиссер пару раз присел на колени мне… ууу…
Василичу не интересно, чего ты можешь декламировать с аффектацией. ему нужно, чтобы актер преодолевал себя.
в процессе репетиции все всех сто раз перетрогают – мы не извращенцы, просто Василич без этого не может. даже в тех сценах, где вполне можно соблюдать дистанцию, ставит партнеров в конкретный захват… или кладет…
интересно, что когда оказываешься в объятиях человека, с которым у тебя кроме театра ничего общего, автоматически внутренне отдаляешься. тебе нужно смотреть на него со страстью, и ты вроде бы смотришь… а Василич наблюдает это все и приговаривает: «ну, сейчас ты все делаешь механически, и это понятно…»
от этого «понятно» даже как-то не по себе. Василич видел меня несколько раз в жизни, а понятно ему явно больше, чем всем моим родственникам и друзьям.
не покидает чувство, что до театра я не понимала, насколько кастрированной жизнью живу, насколько во мне зажата какая-то важная жизненная энергия.
казалось, «я свободен, я свободен», а выясняется, что эта свобода – просто тюрьма имени себя. шаг туда, шаг обратно, руки за спину…
образ себя, о котором никогда особо не задумываешься, оказывается, прилип намертво, и отдирать его совсем непросто. либо себя сломаешь, либо не сможешь играть. надо, Галатея, надо. только во что меня все это перелепит?…