Ната. Спасибо за письмо! Я получила его полчаса назад. И написала этот рассказ. Он тебе от меня.

Психологический портрет главной героини фильма – Жизнь очередной вязальщицы.

Она просто немного запуталась. Она всегда жила в путах, они плела их сама на себе. Любила белый цвет, потому ходила в черном. Все время боялась физической полноты и душевной темноты. Она нравилась многим. Она любила многих. Потому твердо знала, что взаимность чувств исключает их искренность. Она делила каждую секунду на До и После какого-нибудь очередного ожидания. Действие ее жизни во времени и пространстве ограничивалось паспортными данными и съемными квартирами. Звуковое сопровождение было написано кем-то лысым и странным из штата Джорджиа. Слишком много героев второго плана. Слишком много слез в подушку и прочей буффонады. Маму жалела всегда. Мама была несчастна. Она знала, что жалеть надо именно сильных женщин, они очень несчастны. Она хотела быть слабой. Она родилась недоношенным гибридом изначально женщины и ребенка навсегда, она была полукровкой - полуубийцей и полужертвой. Она была человеком, но это мало заботило других. Умела восхищаться, и восхищать других. Умела ждать, прощать, забывать. Забивать. Она любила красить губы в красный цвет. Когда-то она хотела красивое красное платье, красивые красные туфли, длинные черные волосы и бледное лицо. Но у нее смуглая кожа, у нее короткая стрижка, у нее черный гардероб. Она была тенью собственной мечты. Иногда она была очень красивой. В эти дни, она признавалась в любви отражениям в витринах магазинов с размытыми названиями. У нее было много секретов, у нее была бомба, если бы она взорвала свою бомбу, это бы убило чью-то жизнь, это бы родило ее. Она бережет эту бомбу для одного единственного человека. Когда-нибудь она встретит того, кто поможет ей родиться. Она любит ситцевые платься, которые не носит. Она любит своего сына, которого еще не зачала, французскую эстраду, которую уже не застала. Она любит людей, которых не знает. Она избегает тех, кто рядом. Она устает от всех. Она мерзнет, когда ей плохо, она плачет, когда ей что-то непонятно, она смеется, когда хочет праздника, она любит беседы с собой, она научила свои пальцы разговаривать с клавиатурой, она такая же как и многие другие однокие женщины ее возраста, не успевшие повзрослеть, ухватившие лишь осознание того, что время прошло. Ей некого винить, даже себя. Она привыкла умирать, и болеть, она привыкла любить плакаты и звуки, вся ее жизнь на семи книжных полках, она слышит голос мамы и стесняется своей беспомощности и эгоцентричности, она просто очередная вязальщица. Все люди вяжут себя. Каждая нить это желание людей быть кем-то и чем-то, потом назвать это самостью и носить самого себя на себе как вязаный свитер. Иногда, они раздеваются и показывают свои недоношенные части души. Людям лучше быть в одежде. Кристальная нагота человека миф, который был придуман для того, что бы отобразить невозможность абсолюта. Все люди вяжут части себя. Она связала себе ум из своих средних способностей, она училась плохо в школе, и в университете, но она была упертой, и готовилась к экзаменам ровно за трое суток до начала экзамена. Она была ленивой. Она была удачливой. Она просто хорошо умела вязать. Она никогда не была красивой. Она связала себе обаяние из папиной улыбки, и маминого голоса. Она переделывает свою связанную красоту каждый раз. Она утоньчает нити, она раскрашивает узоры. Она меняет текстуру своей красоты, она не трогает лишь улыбку папы и голос мамы. Она вяжет себе правду, чтобы закрыть узоры другой более страшной правды. Она боится умереть. Раньше она боялась жить. Пока не поняла, что жить осталось совсем немного, а она еще многое не связала. Она вяжет себе ошибки. Она раньше вязала себе узоры из ниток прошлого, а теперь из ниток будущего. Она так и не научилась работать на веретене настоящего. Она была нормальным человеком с отведенным количеством различных фобий и филий. Она запуталась в себе добровольно. У нее был для этого повод. Она знала, что вокрг много тех, кому еще хуже. Но ее мало волновало это. Она хотела связать мамино счастье. Люди вяжут свои страхи и свои ошибки, они не понимают, что любой узор это рана себе. Они не понимают, что кроме своего свитера на собственном уродливом теле, они ничего не замечают. Их раздражают яркие узоры чужих свитеров. Когда она поняла секреты взания, она пыталась бросить вязать. Она хотела ходить голой, она пыталась распустить узоры, она пыталась снять свитер. Она встретила мужчину, который сказал ей – я люблю тебя голой. Она разделась, ей было легко и счастливо. И он ушел. Так получилось. Она не винит свои спицы. Она не винит свои узоры. Она просто больше не раздевается ни при мужчинах, ни при женщинах. Она просто теперь любит свитера, а не их вязальщиков. Она поняла что в ее свитере многие петли были неправильные, но это не значит, что они плохие. И что совсем необязательно распускать весь свитер, можно просто продолжать вязать правильными петлями. И даже если ей не нравится свитера, она будет вязать их. Так надо. Так не холодно. И не одиноко. Так не страшно. Так можно выжить. Happy end.

спасибо, Аида, просто нет слов...

reflections...
У неё были необычайно тёплые руки. Она любила ощущать в них другие, сильные и холодные. Она знала каждый изгиб, каждую, пусть самую малую и заброшенную тропинку, пересекающую извилистую линию жизни. Она всегда отогревала их и боялась, что когда-нибудь они не ответят теплом на еле уловимое потрескивание, раздающееся от обжигающего её сердце пламени. Она говорила лишь для того, чтобы заглушить своего вечного спутника – звук, вечно грохочущий, оглушающий – раскат разума. Она знала, разум глуп, он надменен, он приобретён, взращён. Она не верила ему, её раздражали его безуспешные попытки оправдаться, его ограниченность и приземлённость, но она мирилась с этим, - не могла вынести только одного – вечную клевету.
Она не сомневалась, что в её сердце гораздо больше разумного, оно было живое и настоящее, оно не давало продрогнуть душе. Оно было свободно от предрассудков, оно было эхом каждой секунды её бытия. Оно заливалось смехом, из его очей катились слёзы, разливаясь по всему телу. Оно сжималось от страха, чтобы затем громко хохотать, смеясь над разумом. Она привыкла беседовать с ним, слушать его, внимать ему, спорить с ним.
Она верила всем, верила потому, что не могла иначе. Она пыталась понять каждого, её понимали считанные единицы.
Она всегда знала, что всё мимолётно. Вокруг менялось всё: разрушали, крушили всё новорожденное, чистое и непорочное, культивировали бездумие и бездушие... Не менялась лишь она, она сжимала в своих руках перманентно холодные руки. И сейчас её страхи приобрели реальные очертания... её усилия были тщетны: они были мертвы, они ушли из жизни, её жизни...
Она не рыдала, не причитала,.. она продолжала верить... всем... – это единственное, что в ней невозможно было убить, это то немногое, что она выкрала у детства...
и только руки её уже никогда не были также горячи как прежде, на них остался иней...