Однажды, буквально на днях, я родилась в роддоме.
Только государство собралось устроить по этому поводу народные гулянья и приказало зарядить салютные пушки, как родился ты.
Ты - такой! - с самого начала все делал неправильно.
"А-а-а," - материлась я на пеленальном столике. - "Где салют? Почему мне до сих пор не предложили бокала шампанского по поводу моего счастливого появления на свет? Кто у вас тут ответственный за организацию праздника? УВОЛИТЬ!"
Но люди не обращали на меня внимания. Столпившись вокруг только что нагло родившегося тебя, они цокали учеными языками и качали головами в белых шапочках.
Ты был громадным.
На две головые выше меня, в три раза (да! я льщу себе) шире.
Помнишь, я сделала домашку по физике и химии, а потом забежала к тебе и Марии Васильевне в гости?
- Ая! Ая! - закричал ты, побежал ко мне по длинному коридору и сшиб меня с ног.
Выговаривать моё имя ты так и не научился. Даже на своем игрушечном языке.
Ты любил игрушки.
Помнишь, я надела темные очки для конспирации и первый раз в жизни самостоятельно купила себе пачку TAMPAX, а потом, уже по привычке заглянула к вам с Марией Васильевной?
Ты усадил меня на пол и заставил играть с тобой в куклы. Я провела целых три часа с тобой, твоими куклами и тампаксами в своей сумке.
Ты любил рисовать часы.
Помнишь, тебе исполнилось шестнадцать и врачи разрешили оставлять тебя в квартире одного на короткие промежутки времени?
Как только Мария Васильевна возвращалась домой, ты показывал ей рисунки часов, которые ты зарисовал, когда звонил телефон.
- Ая! Ая! - кричал ты, смешно тряс громадной головой и тыкал толстым пальцем в свою картинку, на которой были нарисованы ваши настенные часы с большой стрелкой на двенадцати и маленькой на трёх.
И тогда твоя мама понимала, что ровно в три часа звонила я, чтобы узнать, как называются те таблетки, которые нужны тебе, чтобы ты спокойнее спал по ночам.
Ты любил спать днем.
Помнишь, мы вернулись с Марией Васильевной из магазина, когда увидели вашу взломанную входную дверь?
Твоя мама взяла стоявшую в коридоре швабру и, напоминая своим внешним видом ниндзю-Мата-Хари, двинулась вперед по коридору. Я шла за ней, и мне было страшно... Тогда из вашей квартиры ничего не пропало. Приехавшие уставшие дядечки-милиционеры выдвинули предположение, что человек, который тогда влез в ваш дом, очевидно испугался тебя, когда ты бесстрашно вышел ему навстречу и начал тыкать пальцем в рисунок часов, трясти головой и истерично орать: "Ая! Ая!"
Когда Мария Васильевна представила себе эту картину, она заплакала, а ты, тем временем, лежал на диване в обнимку со своими куклами, спал и улыбался. Мы разбудили тебя, ты обрадовался и завёл своё привычное "Да-да-да!"
Ты всегда говорил "да".
Едва заслышав вопросительную интонацию в голосе гостей, ты верил, что вопрос задали тебе... что это тебя заметили!
- Да-да-да! - кричал ты и тряс головой. И улыбался.
Помнишь, как-то мы вышли с тобой из вашего подъезда и тебя тут же окружила толпа подростков?
- Ты - идиот? - спросил один из них.
- Да-да-да! - обрадовался ты завязавшемуся разговору.
И тогда мой муж выскочил из машины и бросился к нам. Подростки побежали, Антон бежал за твоим обидчиком, а ты стоял и восторженно повторял:
- Да! Да! Да!
Ты всегда с восторгом пылесосил.
Ты делал это каждый день, подпевая своим басом пылесосу! Я никогда не была в квартире более чистой, чем ваша!
Все те вещи, которые многие из нас ненавидят, были единственными вещами, которые ты умел делать: ты обожал перестилать постель и с восторгом протирать пыль с телевизора.
Ты любил смотреть телевизор с Денисом Антоновичем.
Помнишь, когда Том чуть не поймал Джерри, ты схватил моего сына в охапку и вы начали визжать в искреннем ужасе. К счастью, Джерри остался жив.
Вы с Денисом Антоновичем, впрочем, тоже остались лучшими друзьями.
Не знаю, как он переживет потерю своего первого лучшего друга. Я пытаюсь воспитывать его сильным, но показать достойный пример сейчас не могу...
Я готова простить тебе то, что из-за тебя в честь моего рождения не было устроено всенародного гулянья.
Я готова простить то самое свидание, которое сорвалось у меня, когда мне пришлось сидеть с тобой, когда Мария Васильевна была в больнице.
Я уже давно простила мой портрет, который ты имел наглость нарисовать и показать всем гостям на мой день рождения.
Но я никогда не прощу тебе того, что я не успела сказать тебе: "Витя, я всю жизнь, с самого первого дня, любила тебя, как брата."
И не успела услышать твое "Да-да-да!" в ответ...