Это цитата сообщения --Лина Оригинальное сообщение
СЕГОДНЯ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ОЛЬГИ ЯКОВЛЕВОЙ
Ольга Яковлева в телефильме «Таня», 1974
Родилась 14 марта 1941 года.
О, Селимена! Я знал, что она не остается в Театре на Таганке и «Мизантроп» Эфроса скоро снимут с репертуара. Что надо спешить.
… Мы договорились с Ольгой Михайловной Яковлевой, что я приеду с фотографом перед спектаклем и мы сделаем несколько ее портретов в гриме и костюме мольеровской героини. Позировать на камеру она не любила. Помню, каких трудов и нервов стоило Валерию Плотникову уговорить ее сняться для обложки журнала «Театр». Ей скучно быть просто моделью. Ей надо проживать каждый миг. Она так и играла у Эфроса. Никаких фиксированных реакций, никаких заготовленных заранее реплик. Пение без нот. Игра без правил. Жизнь «на последнем дыхании» - вот чем было всегда ее присутствие на сцене.
Актерскую манеру Ольги Яковлевой легко было пародировать. Но нельзя повторить. Может быть, поэтому в своё время не сложился ее роман с кинематографом. Камера была не в состоянии зафиксировать всю эту тончайшую игру света и тени, оттенки состояний и настроений. Даже когда ее снимал сам Эфрос, какая-то магия все равно безнадежно исчезала. Камера любит статику и неподвижность. А Ольга Яковлева - сама жизнь, которая может быть только здесь и сейчас. И больше никогда! Трагическая хрупкость и мимолетность бытия - это про неё. «Бой бабочек» - это ее пьеса. Хотя она никогда не играла Зудермана. У нее все сплошь первостатейные классики - Шекспир, Достоевский, Гоголь, Чехов, Уильямс, Мольер…. Все главные женские роли русского и западного классического репертуара. Кто из ее современниц актрис мог бы похвастаться таким списком главных ролей? Ольга Яковлева - последняя аристократка русской сцены.
Всю жизнь у неё было одно божество - Театр. И один режиссёр - Анатолий Эфрос. Их союз – это, конечно, потрясающий театральный роман. На самом деле каждый новый спектакль был его попыткой с ней объясниться. Каждая новая роль как признание ей в любви. Может, поэтому она не переносила, когда Эфрос ставил спектакли с другими или на других? Причём не имело значения, кто были эти «другие», мужчины или женщины.
Были периоды, когда Анатолий Васильевич охотно приглашал к себе на репетиции посторонних. Наверное, ему казалось, что присутствие публики будет как-то особенно мобилизовать его актеров. Но мне не повезло. Репетировали «Дорогу» по «Мертвым душам», ставшую потом общепризнанной неудачей. Было томительно и скучно. И Яковлева в роли Коробочки с петухом в обнимку казалось героиней неудачного капустника.
А вот на репетициях «Лета и дыма» Уильямса мне было невероятно интересно. Поначалу Эфрос не хотел меня пускать. Говорил что-то смущенно, что, мол, еще рано, что актеры не готовы, что я могу сбить их настрой… Но потом появилась Ольга Михайловна и распорядилась, чтобы мне разрешили войти в репетиционный зал. Она любила устраивать эти маленькие бунты всем назло. ( «А я о Кассио!»).Эфрос покорно кивнул.
И как же он был прелестен, когда показывал ей, как надо играть старую деву! Как он все знал про постную чопорность пасторской дочери и ее жалкое жеманство. Как с голоса пытался настроить актеров на уильямсовское тремоло! Но, в конце концов, этой партитурой овладела только одна Яковлева.
В какой-то момент это станет проблемой. Одиночество Эфроса и Яковлевой вначале в Театре на Малой Бронной, а потом на Таганке. История любит странные рифмы и повторы. На память приходят трагические пары, изгнанные из собственных театров: Вс. Мейерхольд и Зинаида Райх, Александр Таиров и Алиса Коонен, Анатолий Эфрос и Ольга Яковлева. И даже в том, что ведущая актриса становилась пусть косвенной, но все же причиной раскола труппы, тоже было роковым сходством, делавшим эти театральные сюжеты особенно драматичными. Понятно, что скрипка Страдивари может быть только одна, но что делать с остальными инструментами? Как заставить звучать весь оркестр в полную силу?
Эфрос попытался это сделать, когда пришел на Таганку, выбрав для первой и главной своей премьеры пьесу Горького «На дне». Им тогда владела идея хора, какой-то веселой и дружной артели: множество падших, ненужных, брошенных жизней, оказавшихся в прямом и переносном смысле на дне, на свалке, на помойке. Яковлева в роли Насти сидела там вместе со всеми, на подоконнике выбитого окна, никак и ничем особо не выделяясь. И только когда доходила очередь до ее сцен, было видно, как ее трясёт от ярости. Она не хотела прозябать на помойке. Она не хотела становиться «одной из». Она была против прихода Эфроса на Таганку. Знала, что ничего хорошего им там не светит. Но это уже была судьба. И она подчинилась. Как я теперь понимаю, в этом спектакле было даже что-то пророческое. Очень скоро вся наша жизнь и весь наш театр, раздираемый склоками, мелочными самолюбиями и непреодолимыми противоречиями, окажется «на дне», с которого каждому придется выкарабкиваться поодиночке.
Но Эфрос ничего этого уже не застанет. Он умер на Старый Новый 1987 год. В воспоминаниях у Яковлевой осталось горестное описание, как она забирала его из морга. И эти страшные похороны в новом здании Таганки, где все мы стояли в одной общей очереди к сцене. Там над его гробом высились декорации «На дне». С черно-белого портрета Анатолий Васильевич взирал на нас весело и даже как-то благодушно, а за кулисами испуганно притаились актеры Таганки.
… Фотоссесия «Мизантропа» была сделана как раз под конец того страшного театрального сезона 1987 года. «Краше в гроб кладут», - мрачно скажет Ольга Михайловна, взглянув на себя в зеркало, перед тем как выйти на сцену, где фотограф Игорь Гневашев уже установил свет и штативы. Но получилось хорошо. И сейчас она взирает с этих портретов - сияющая, неотразимая Селимена - Ольга Яковлева в облаке своих игривых кудрей и серебряных кружев.
Ольга Яковлева в спектакле «Тартюф», Театр на Таганке, 1986
Последний спектакль Эфроса как быстрый росчерк в воздухе, как джазовая импровизация.
Все было черным-черно на сцене и в зале, и в душе. И, конечно, финал. Этот убывающий теплый луч света, в последний раз скользнувший по неподвижному лицу Селимены и угасший вместе ее грустно-растерянной улыбкой. Альцест уйдет, джазмены зачехлят свои саксофоны, и она остается одна сидеть в своем кресле, похожая на куклу наследника Тутти, которую больше некому оживить.
«Как надо вас любить, чтоб не расстаться с вами! О! Если бы сердце мне из ваших вырвать рук, Избавить бы его от нестерпимых мук… О, Селимена!»