Это цитата сообщения --Лина Оригинальное сообщение
ПИСЬМО РЕЙФА ФАЙНСА ВЕРЕ ГЛАГОЛЕВОЙ
Он написал это письмо на следующий день после ее смерти. 17 августа 2017 года
Я знаю, что она очень дорожила их дружбой, и, наверняка, ему кто-то тогда позвонил или написал, что Веры больше нет.
С Рейфом мы почти не знакомы. Один раз сидели в гостях за столом у Лены Немировской и Юры Сенокосова в Риге. Он вежливо улыбался, вслушиваясь в слишком быструю для него русскую речь, обступавшую со всех сторон. Он явно не понимал большинство реплик. Но честно старался, и тайная мука этого усилия время от времени читалась на его усталом лице.
Любовь Рейфа к России - род недуга, наваждения, странная и мучительная привязанность с юности. Не исключаю какую-нибудь сложную психологическую подоплеку. Рейф учит русские стихи, он то и дело берется за русские роли и сюжеты. Его волнуют русские судьбы - Онегин, Нуреев, тургеневский Ракитин, чеховский Иванов… Ему нравятся мешковатые сюртуки и наклеенные бакенбарды, все эти залысины и морщины, старательно скопированные его гримерами с портретов из Третьяковской галереи и Русского музея. Рэйф, как никто, все это знает и любит. Много раз там был.
Кажется, для него любой повод хорош, чтобы услышать русскую речь, чтобы сыграть очередной русский характер. И Вера Глаголева, подарившая ему тургеневский «Месяц в деревне», была его тайной связной, верной попутчицей и его доброй феей в этом усадебном, старинном, выдуманном мире, о котором Файнс будет еще долго потом грезить, как о своем потерянном рае.
Что-то похожее он поставил недавно в Опера Гарнье. Еще один «Евгений Онегин». Люди, которым я привык доверять, от спектакля не в восторге. Но мне кажется, эта история совсем не про оперу. Это история очарованной души, которая не в силах отвести своего влюбленного взгляда от всех этих плывущих облаков, белеющих березок, кокошников, золоченных бальных залов… Рейф видит это все, упивается музыкой Чайковского. И… счастлив.
Готовлюсь сам все это лицезреть в конце февраля, а пока письмо Рейфа Вере Глаголевой.
Родилась 31 января 1956 года.
Письмо исключительного благородства, редкой душевной тонкости, достоинства и человеческой высоты. Письмо человека, знающего наизусть Пушкина в оригинале, сыгравшего в кино и на сцене Чехова и Тургенева. И в то же время чувствуется британская деликатность, спасительная ирония, нелюбовь к пафосным жестам и слезливым минам.
Сдержанность, строгость, прямая спина и горькие морщины в уголках глаз.
«Дорогая Bepa! Я решил написать тебе это письмо, чтобы сказать, как болит моё сердце, когда я думаю о том, что теперь я не могу тебе позвонить и поговорить с тобой и не могу радоваться твоим весёлым беседам, когда ты говоришь очень быстро, а я при моём скромном знании русского стараюсь понять тебя. Я лелею в своём сердце воспоминания о том времени, когда мы работали вместе. Я ясно слышу твой голос, громкий и отчётливый, и потом взрыв твоего смеха. Я вспоминаю счастливое время с твоей семьёй – с Кириллом, Анной, Машей и Настей. Мы смеялись, мы ели шашлык, и каждый вечер ты выигрывала у меня в шахматы. Твоя отважная, сильная душа всё ещё с нами – она раззадоривает нас, вопрошает, теребит и любит. Я думаю, что ты была бы рада узнать о том, что вчера я начал съёмки фильма. Я мечтал послать тебе фотографию из нашего первого съёмочного дня. Спасибо, моя дорогая Вера, за то вдохновение, радость и любовь, которые ты мне подарила. Я никогда не забуду то лето, проведённое вместе с тобой и Тургеневым под русскими небесами. Я всегда буду с улыбкой вспоминать те дни наших съёмок, потому что ты делала то, что любила делать. С любовью, твой Ракитин-Рэйф».