(Не позволяй солнцу застать тебя плачущей) ©

"Вот, пытаясь работать мыслью чего-то не сплю, чего-то там делаю, и напрасно – завтра «на работу». / Как и положено себя продающим, я работаю по вечерам.

Вяло думаю о нем, что-то даже слишком вяло. Это хороший признак. /А может, просто стойкий призрак. Увлечение, будучи несколько односторонним, поканало немного да и угасло, приостыло, замешкалось. Приостыло.

Мишенька назвал меня как-то мыслителем, надо же бы оправдывать. Лень и праздность в течение последних полутора месяцев, и всех девятнадцати лет.

Тоскую сердцем по окольцованной ведьме Лее, горькой и страстной моей подруге. /Люди от страсти глупеют. Но ничего, потом приходит страдание, мудрость, и снова круг.

Ничего пока не приходит в голову по Герцену. Наверное, потому что «Херц-ен» располагает к сердечности. Располагаюсь, не забывая охать и ахать по поводу несуразности, трагичности, горячечного бреду российской истории 40-х годов XIX века.

Мне опять несколько скверно, и я слушаю Feliciano, заедаю сгущенкой. Не помогает, и по ночам долго, порывисто ворочаюсь, никак все не находя себе удобного положения. Пишу стихи, выстилая их всей своей мягкостью, а стихи выходят дурацкие. Списываю на физиологию то, что относится к душе. Долго в полусне вспоминаю эпизод из прочитанной книги, в которой лирическая героиня проговаривает нечто важное про своего начальника – как так случилось, что человек вдруг попадает в некую жизненную воронку, из которой не выбраться, и где же та грань и проч. Потом с облегчением вспоминаю, что это всего лишь отрывок из «Дневника Бриджит Джонс»...
А просыпаюсь почему-то радостная. Но опять ничего не делаю.

Утром, то есть в двенадцать дня, чем не утро, читала Кафку.

Вечером квази-бурно, с криком, выясняла отношения с мамой. Не помогло, только ощущение вины теперь и холода, холода. "