Одно время мне очень нравилась соната Пуленка. Меланхоличный, тонкий, по-настоящему французский склад этой пьесы приводил меня в состояние предполетное (а у людей оно и является самим полетом). Это был тихий пафос и полное умиление. Чуть позже мне почти так же, но все же не так, нравилась соната Прокофьева – её полудетская нежность, её угловатость Джульетты в сочетании с мудростью Феи. Это было воплощение мечты, хрупкое, теплое.
Но вот они обе попали мне в руки, в пальцы, как до этого в нутро – и я убедилась, как мало удовольствия остается в произведении, упорно и добротно разученном. Как испаряется трепетность, с которой я, бывало, подбирала эти сонаты по слуху, расхаживая взад и вперед по холодной кухне.