Плохие тексты на скорое обсуждение.
Иванова, сколько можно быть такой слабой?


Бабушка.

Бабушка. Трудно не вспоминать о человеке, который был с тобою на протяжении пятнадцати лет.
Я помню её летней, когда она ещё выходила на улицу, стоящей на крыльце и зовущей нас домой. Какой у неё был голос: громкий, певучий, красивый, грудной, так, что слышно его было на всю деревню. Но самое отчётливое - как она звала дедушку: И-иго-орь! И как она тихо ворчала себе под нос, если он не слышал, и приходилось опять выходить в сени, чтобы его позвать.
Помню, как она вешала на улице бельё, её крупную фигуру в цветастом летнем халате, большие руки, которые она с трудом поднимала над головой. И как вечерами она сидела на лавочке и пела такие настоящие, деревенские, русские песни. А ведь это было очень давно - последние годы она не выходила на улицу, а так что бы ещё и посидеть там пару часиков... Нет. Её грузная фигура и отёкшие ноги не позволяли ей много двигаться. Поэтому в основном я помню её домашней, готовящей на кухне, где всегда было жарко, тесно и шумно, или сидящей за столом и нарезающей, чистящей что-нибудь, моющей посуду, разгадывающей кроссворды. Именно за этим столом мы играли с ней в домино и карты, я рисовала и показывала бабушке свои детские рисунки и много-много говорила с ней, но теперь уже не вспомню о чём. Сейчас же, когда я приезжаю на дачу и смотрю на этот стол - без неё он кажется мне холодным и не интересным.
Помню её радость по случаю нашего приезда и то, как менялся её голос, когда она начинала ворчать. Какой-то вечный, неунывающий оптимизм и долгие песни смешивались в ней. Ещё помню её зимней, вечно сидящей в избе, у растопленной печки. Как она обнимала меня, её широкие ладони с натянутой и суховатой кожей, которые всегда пахли борщом и еще какими-то странными деревенскими запахами. Как она радовалась приезду своей сестры или когда я читала стихи, или рассказывала про очередную "пятёрку" в своём дневнике. Как волновалась из-за наших болезней, и как много у неё было своих, деревенских рецептов: чаи, варенья, мёд, заваренные травки и, конечно, алоэ.
Помню, как она любила смотреть сериалы и эти странные юмористические программы, вероятно рассчитанные именно на такую публику. Помню, что она очень любила Есенина, а ещё множество её историй рассказанных и пересказанных тысячу раз.
Бабушка верила в Бога. В углу избы всегда висели иконки и на церковные праздники мы зажигали под ними лампадку. Она часто обращалась к Богородице, особенно когда были сильные грозы, и она боялась, что "с дома сорвёт крышу" или "тополь на дом упадёт". Но, разумеется, ничего такого никогда не случалось, и я не понимала: чего она так боится? Наверное, мало ела корок от чёрного хлеба, поскольку тот, кто их ест, как утверждает народное поверье, грозы не боится.
Но всё это теперь уже в прошлом. Я взрослею, худею и звоню бабушке лишь по праздникам. Приезжаю к ней редко, а в последний её май, видя, сколь стала она плоха, наивно прошу: не умирай, ладно? поживи еще. А она: нет, устала. В избе теперь меньше солнца (из окон не вынимают двойную раму) и пахнет лекарствами. А потом она умирает. Я же не приезжаю на похороны, отказываясь от этого в последний момент, не плачу и где-то внутри чувствую, что это правильно.
Время идет, её могила особенно красива осенью, когда её покрывают красные и жёлтые листья. На пасху к ней приезжает сестра с мужем и мой отец. Через два года я появляюсь на даче снова, это опять май, но я уже не школьница, а студентка. И как-то стыдно за свое долгое отсутствие. Перед всеми стыдно: перед собой, дедушкой, бабушкой. Все вроде так же и одновременно совсем по-другому: соседи достроили дом, лес подкрадывается к нашему участку, яблоня не перенесла морозов и теперь торчит мертвой палкой посреди огорода. И людей стало меньше, нет уже тех детей, что бегали вдоль дороги, а весной ловили головастиков.
Раньше летом было здорово сидеть на ручке колодца и несильно раскачиваться, как на качелях. Сидишь, качаешься, сзади тебя большие и тяжелые деревенские дома, слушаешь, как в колодце позвякивает ведро о цепь, а перед тобой поле, вдалеке лес и дачи, куда тебе еще нельзя ходить, ты маленький и толстый. Сидишь и следишь за тем, как тени от облаков перемещаются по полю, а их обладатели медленно плывут в небе, такие мягкие и огромные. Сейчас же тропа к колодцу заросла, мы уже давно ездим за водой на родник. Поле не засеивается, трава косится, по такому уже не пробежишься босиком.
Все изменилось. Как-то я ходила по избе, смотрела, вспоминала. Нашла много бабушкиных фотографий на столе, у дедовой постели. На них она такая живая, настоящая. А потом подошла к маме и сказала: знаешь, а бабушка-то умерла. А ведь я только сейчас, спустя два года, это осознала.



Бабушке, под собачий язык.

Ночью ей стало холодно, так холодно, что пришлось проснуться, надеть шерстяные носки, а поверх одеяла укрыться ещё и покрывалом. Но и всё это, даже вместе с шалью на груди, не согрело бабушку. В маленькой комнате со старым диваном, черно-белым телевизором и большим Столетником в глиняном горшке на подоконнике ей было очень холодно. И видимо от этого холода вдруг заныл в правой верхней десне одинокий зуб, а задеревеневшая кожа на пятках никак не могла согреться даже в носках. Правда на одном из них недавно образовалась дырочка, но бабушка понимала, что дело отнюдь не в ней.
Следовало встать, дойти до кухни, зажечь газ и прополоскать зуб тёплой водой с содой, только покидать постель ей очень не хотелось. Но бабушка всё же решилась скинуть с себя одеяло и медленно, чтобы не закружилась голова, села на кровати. Еще некоторое время спустя она стояла у двери в теплых штанах, с шарфом на пояснице, в фуфайке без рукавов на х/б-шной кофте и шалью на плечах. Страх разбудить своих соседей-родственников долго не давал ей открыть всегда скрипящую дверь. Но зуб вдруг заболел сильнее прежнего, дверь скрипнула, и бабушка оказалась в коридоре.
В зимней тишине и ночной темноте она старалась идти как можно аккуратнее: в коридоре повсюду валялись игрушки внуков, перемешанные с игрушками собаки, о которые можно было не только споткнуться, но и задеть одну из тех, что дико шумят: играют песенки, лают, мяукают, звенят… а то и делают всё это одновременно. Поэтому бабушка очень медленно переставляла ноги, предварительно всматриваясь в пол и, на всякий случай, водя перед собой руками.
На одном из шагов, когда половина пути была уже пройдена, она почувствовала приятное тепло находившее волнами ровно на место дырочки в левом носке. Это показалось бабушке приятным, она протянула руку и дотронулась до носа тихо сопящей во сне собаки. От прикосновения пес проснулся, сонно пошевелил хвостом и призывно перевернулся на спину.
«Лабрадудель», - нежно подумала бабушка, поглаживая пушистый и горячий живот. Просто никто в их семье не знал, какой именно породы была эта собака, чем-то она напоминала лабрадора, чем-то пуделя.
Пес потянулся всем телом, вытягиваясь, как улитка. При этом его уши лежали на полу, а щеки смешно свисали в стороны.
«Что, нравится, когда тебе чешут брюшко?» – тихо прошептала бабушка
Пёс, действительно, был в полном восторге, помахивал хвостом, подергивал задней лапой, когда бабушкины руки чесали ему пузико или за ушком. Так ему было хорошо, что даже рот открылся и язык свесился в сторону.
Такой он был смешной, большой и теплый, что бабушке вдруг захотелось жить внутри него, например, в его дыхании или за щекой, а может и под языком. Она почему-то сразу решила, что там у нее ни за что не болел бы зуб, и можно было кушать эти большие белые и сладкие таблетки аскорбиновой кислоты. За коренными зубами пса она бы спрятала то, что любит больше всего: вязание, очки и домашние тапочки. А в некоторые дни можно перебираться в ушную раковину где, как почему-то казалось бабушке, должен был слышаться шум моря.
А еще бы ей хотелось получать открытки, что бы на каждый праздник и из разных стран, с красивыми картинками и словами поздравлений. На которых бы отправители так и писали: бабушке, под собачий язык.
Тогда бабушка заулыбалась, но чуть поутихший зуб снова начал болеть. Так что пришлось оставить пса и продолжить свой путь на кухню. Но теперь ей уже не было холодно, и появилась в голове новая мысль: будет ли ощущаться одиночество там - под собачьим языком?



Цветы.

Ты просишь:
- Скажи мне что-нибудь.
О боги, как я могу сказать «что-нибудь», когда ты вот такая сидишь на диване, просто сидишь на диване, а позади тебя, на стене, появляются и распускаются яркие, разноцветные цветы. Ты просто сидишь и не знаешь об этом, а я смотрю на тебя и вижу цветы, вижу целые поля цветов: горы, груды, тонны цветов! Ты вся в цветах, ты – цветы. И эти цветы… «Скажи что-нибудь!» - какое уж там «что-нибудь», когда за твоей спиной – джунгли! Массы деревьев, лиан, кустов и всё это цветёт - цветёт и благоухает! О боги… а ты сидишь и не знаешь об этом!
Ты просишь: «скажи что-нибудь», но я разваливаюсь на куски, с меня слезает кожа, мясо отходит от костей, сухожилия рвутся, кости выпадают, а вены свисают холодными макаронинами. Я физически не могу говорить! Язык уже вывалился изо рта, а мои кольца спадают с пальцев и, звякнув, катятся по полу. Кожа, вместе с волосами, отходит от черепа, а позвоночник, распавшийся на составляющие, больше не держит тело. Я падаю на пол и последнее, что я вижу это - цветы. А ты всё сидишь и всё также не знаешь об этом.



Соседи.

Если бы мы были соседями, я бы ловила вечером светлячков в большую банку и ставила её на перила своего крыльца, что бы ты, выглянув ночью в окно, видел огонек у моего дома. Я бы носила тебе по утрам цветы под дверь, а в почтовый ящик подкидывала открытки. Я бы забывала вышитые платки на качелях у твоего дома, а вечерами приходила к тебе с печеньем. Я бы пробиралась ночью под твоё окно, сидела бы там, смотрела на звёзды, а потом засыпала, чтобы нас утром разбудил один и тот же будильник.
Если бы нас разделял океан, я бы писала длинные-длинные письма, клала их в бутылки и бросала в воду, надеясь, что волны принесут их к тебе. Я бы запускала воздушного змея, с надеждой на то, что он будет тобою увиден. И посылала тебе посылки: пряники в коробке, шоколадки с ленточками, книги и много фотографий. А все деньги тратила на путешествие за океан - к тебе поближе, что бы хоть на время стать твоей соседкой и ловить вечерами светлячков в банку, что бы ты, выглянув ночью в окно, видел огонек у моего дома.



Сны.

Мне нет причин волноваться о том, где ты проводишь ночи, поскольку я знаю ответ - ты снишься мне.
Рисуешь ли ты пиктограммы на полу, зажигаешь ли свечи, читаешь ли заклинания - это не важно. Быть может, ты даже не знаешь о моих снах и твоём присутствии в них, просто надеваешь вечером свою белую рубашку, расплетаешь косы, перекидываешь волосы через спинку кровати, что бы они не задушили тебя ночью, и засыпаешь. Но мне всё-таки кажется, что ты делаешь это специально. Я отчётливо представляю себе, как ты ходишь в своей комнате взад-вперёд, куришь сигарету с мундштуком, перевязываешь лентами узлы на своих волосах. Ведь именно такой я вижу тебя в сновидениях: ночной, спутанной и немножко нервной. В такие ночи птицы слетают с моих стен, да и сами стены как будто расходятся в стороны, а потом и вовсе исчезают...
Нет, ты точно снишься мне не случайно. Отсюда твои вопросы по утрам: как ты спал, что тебе снилось?
- Всё хорошо, моя милая, пока что обхожусь без предзнаменования страшного суда. Мне не снятся лягушки, и ноги ночами не сводит. Только иногда чувствую, как что-то сдавливает моё горло, что-то душит - мягкое, но крепкое, словно твоя коса, когда она змеёй обвивается вокруг шеи. А ещё мне снятся идиллии, буколические пейзажи, если тебе угодно. Без овечек на выпасе, но с множеством птиц и ещё какими-то странными животными, у которых человеческие глаза, преобладают карие. Я люблю эти места за их спокойствие и за то, что, умывшись там водой из ключа – утром просыпаешься свежим.
Во время таких разговоров я сажаю тебя рядом, обнимаю, целую в лоб и макушку.
Иногда по ночам я читаю книги, тогда с утра говорю тебе:
- Спал я мало, а то время, что спал - собирал цветы. Так долго ходил по полям, что теперь болят ноги. Да, порою так случается – всю ночь просидишь в кресле, а с утра чувствуешь себя усталым.
Ты смотришь на меня: мол, не верю. А потом ходишь по комнатам и звенишь вазочками, убеждаясь в том, что они пустые. Что мне остаётся делать? Я ведь знаю, как ты любишь тюльпаны, но их найти нелегко и к тому времени, как мне это всё-таки удаётся, у меня действительно начинают болеть ноги. А ещё мне известно, что тюльпаны любят тебя, это настоящие цветы-герои, и даже тогда, когда им приходит время засохнуть и умереть, они вопреки всему продолжают цвести, зная, как тебе это нравится.
Пока что ты держишься молодцом и не спрашиваешь: а была ли там я? Неужели я не приснилась тебе?
Да, безусловно, ты держишься молодцом и не выдаёшь себя. Но я знаю, что ты не случайно снишься мне все эти ночи, и я не просто так собираю для тебя цветы...