Это цитата сообщения Evgraph Оригинальное сообщение

О любви,лжи,призраках детсва и настоящего,мечтах,страхах и правде озябших мальчиков.

Если бы ты только знала, как мне хочется - поднять тебя над небом северным, и чтобы ты была живая, простая, дышущая. Если бы только знала, как мне хочется - чтобы за спиной твоей хоть раз распустились не жухлые, увядшие, страшные линии мёртвых цветов, но яркие, ломкие, хрупкие, такие, какие хочется целовать, прекрасные, удивительные цветы.

Зато, знаешь я влюбляюсь в девушек в зелёных пальто, они улыбаются мне, и чувствую, как поднимаются вверх кровоточащие по ночам уголки, как расслабляются пальцы на миг. Я влюбляюсь в их рыжие, ярко рыжие волосы, их вечно зелёные, столь прекрасные очи - а мне говорят "У самого зелёные, посмотри на себя", ты не поверишь- мои всегда серо-синие, вдруг зеленеют, словно трава. Зато знаешь, я хожу по краям в метро, ловлю испуганных людей взгляды, и, иногда мне кажется, что даже такого веселья мало. И тогда, я поднимаюсь ввысь, к верху, на самые крыши, и сижу, мотая ногами, провожая самых, чёрных самых, самых ярких в мире птиц - глазами, уже цвета неба, любимого, серого, столько спокойно-покойного. Зато знаешь, тот мальчик, которого читала и восхищалась которым два года назад вновь вернулся к себе в дневник, и я вижу сколь чист, но избит, бывает мечтающий человек. Зато знаешь, моё горло болит, и от слёз отсырели глаза, но, знаешь, я всё время шепчу, что совсем не люблю, не люблю уж тебя. Я варю себе чай, пью таблетки свои - анти -биотики, - депрессанты, как-то дышу, перевожу страницы из книг, ежу больной на олимпиады по воскресеньям в восемь утра, и как-то уверен, что если идти, то только туда - где стихи, где слова, где истории даты, где сражались пираты, где враги убивали, и где были убиты, где злобные короли и лживые королевы, где строка кусает себя за хвост, и не знает покоя пронзительно-белый лист, где сердце - не так, а в серьёз, где напротив тебя - человек, где здороваются только с теми, кто дорог, но по сто четырнадцать раз на дню, где только любимым шепчут в закрытые уши "я тебя больше всех люблю". Туда, где снега, холода и метели, а ты у камина озяб, где среди ночи у голой постели стихи над главами звенят, где не важен твой рост и цвет, вкус твоих губ и сердца печаль, где говоришь и слышишь - не ложь, но правды кобальт. Туда, где воды, где волны, где бьётся лёд о пристани старость, где под ногами скрипят половицы,   где уже не нужны спицы, чтобы втыкать в защищённую грудь убивших, где не нужно стареть, но лишь дождём рисовать, в перезвоне капели пылать, раненной птицею петь. Я знаешь, совсем простой, я, знаешь, совсем пропащий, и когда беру в руки нож, то заранее знаю, где руку мою он пролащет, и когда начинаю писать, заранее горько плачу, оттого, что строкам не хочется, забиваться к тугой клетки ящик. Я знаешь, совсем насквозь, совсем нараспашку, просто ты должна знать, что внутри меня зима пляшет, что льды, что снега - всё во мне, на развалинах чудных, жасминовых, незабудковых, пронзительно лёгких, бумажных. И знаешь, мне хорошо в чужой маленькой кухонке, где пахнет чем-то горелым, где можно распустить слова, и не стараться быть весело-милым, где два шага до двери, где ветви лезут в окно, и можно представить, что за стеклом - синий-синий, пронзительно родный, столь отчанно голубой - атлантический океан снов холодных, обуревающий берег весной. Я, знаешь, свосем не вру, я не врал тебе никогда, с моего языка, срывались лишь правды слова, срывались боли, и страха, отчаянья, злости, беды, но никогда, нигода ты не найдёшь меня по запаху к тебе направленной лжи. Ты знаешь, ты знаешь, это всё ещё давит меня, но внутри, под множеством ран, под язвами, криками боли - растёт всё ещё душа, застыла под плетию недоступной, в чужой сундук запрятанной воли. Я знаешь, ещё хочу - так чтобы шёпотом, правдой, но весь мир, так чтоб каждый услышал, порочёл и понял, но иногда, мне кажется, будто вгоняют не в клетку, а хуже, будто кричу-кричу и никто не слышит меня, тогда я закрываю глаза, затыкаю руками уши и шепчу, и шепчу слова, пока братья дышат упрямо в раны спины, пока на кухне, сквозь двери трепеща, пробирается рвотный запах еды, пока пахнет водкой из домашних стаканов. Но я, знаешь, ещё как-нибудь есть - с тобой, без тебя, но я делаю новый шаг, и каждое утро, в любого месяца день, я ступаю через порог, говоря своему псу "просыпайся, дружок. Пойдём со мной, Рей". И по ночам мне сниться, будто он - мой верный и рыжий лис, будто я уродился в лесу и живу среди юных нимф, и лист дерева моего син, и  цвет моих глаз - далёк. Иногда мне, знаешь, кажется, что я не совсем мёртв, и тогда меня очень ранит, что ты хочешь меня менять, и боли моей печаль приписываешь странным местам, проклятым даже пусть, даже пусть 7 лет я хожу по ним, но, знаешь, мне кажется, я для этих слов ещё не достаточно бит, ещё недостаточно мёртв, чтобы слышать и не кричать. Не кричать, не кричать, не кричать, что не знаю как отличить твоё люблю, и верный, настоящий ли, а главное, Мне ли друг (?), от "люблю" твоего другим, от твоего "и тебе тоже друг". Я, наверно, совсем не хорош, если это ранит меня, но мне так всю жизнь хотелось, быть любимым хоть кем-то,я себе рисовал этот образ, свои цепи, удушье и боль, я готов был быть собакой послушной у ног господина - но всё.. это было не для тебя, не тебе я хотел отдать в руки цепь, от тебя я хотел любви такой,  чтоб если рвалась эта цепь, то кто-нибудь вытянул вверх, к серому-серому небу, и читал бы мне сказки вслух о странах чужих, о пиратах, о высоких и мрачных замках, вампирах и тьме, и свете. Чтобы струились стихи Рембо сквозь мои холодные пальцы, но знаешь, я всё же думаю - я и сам, столько лет этих, всё сам. Сам читал, сам любил, сам убился, сам калечился, сам раненной птицей вился, сам всадил себе в сердце и в глаз холодный осколок из дальней страны, сам привязал санки к саням, сам отправился в царство бесконечной и снежной, столь прекрасной собой белизны, убивающей всё, что не встретится, на широком её пути. Я знаешь, я, наверное, сам целовал холодные губы под холодной короной её, сам расправлял белые локоны, восхищался её красотой, ты знаешь, я всё же ревел каждую ночь, на протяжении стольких лет, и мне, почему-то, кажется, что это не как у всех, что я конечно, подобен, сотням, тысячам тысяч, но это не значит, что меня не нужно обнять, что меня нужно жалеть, но не нужно уметь узнать как дела, и убегать, убегать прочь от меня, к тем у кого смех, у кого в кармане, за тканью рубашки, а может быть сюртука, припрятан сюрприз, комплемент, красное слово тебе. туда, где,  конечно, теплей, где нет души костылей. И, по правде сказать, у меня болят щёки , и губы, и сердце хватает болью физической, что странно ужасно и немного противно. И  я надеваю свой шарф, в кулаке сжимаю себя, я, наверно, слишком часто шепчу, что ни тебя, ни его, ни А., никого из вас, не люблю, совсем не люблю. Наверно, мне кажется, но в этом, я всё ещё дико, отчаянно, так грустно-бессовестно, вру себе самому.

Что никого. Из вас и из них - никого.