Раскаяние.

Не знаю, сколько лет я скрывался здесь, но за это время я успел выучить каждую трещинку в дощатом полу, запомнить каждый камень в окрестности и мог с абсолютной уверенность сказать, что в округе не может быть ни одного человека. Поэтому я так удивился внезапному стуку в дверь. Кто бы это мог быть?
Вряд ли родственники или друзья тех, кого я убил. Это было так давно, но время, наверное, не лечит раны подобные этим. Я много думал об этом здесь, когда остался совсем один. Странно, ведь сначала это было убежище, необходимость, а потом, да и сейчас, это место в лесах стало таким родным, любимым. Первые годы были очень тяжелыми, дикими и голодными. Но потом всё как-то наладилось. Удивительно, как человек способен осваиваться в любых условиях. Но, об этом я тоже часто думал, если бы я очутился просто посередине леса, не имея ни дома, ни двух козочек, ни ножа со спичками, я бы уж точно умер дня через три.
И всё-таки, кто же это стучит? Наверное, не удивительно, что первыми я вспоминаю тех, кому нанес такие сильные травмы. Хотя, причём тут травмы? Я спрятался здесь из-за страха тюрьмы, смерти, отмщения. Но, неужели, месть может вынуждать людей на то, что бы в течение многих лет они искали меня? Наверное, может. Что они сделают? Зарежут меня? Слишком просто. Будут пытать? Не думаю. Наняли кого-нибудь? Это возможно. Я мечтал о такой профессии. Убийство всегда доставляло мне удовольствие. Я получал опыт, совершенствовался. Даже сейчас, когда я режу коз или кроликов… большой нож лежит в первом ящике стола на кухне. Это ровно семь шагов от моего кресла. Это где-то пять-семь секунд на то, что бы взять его.
Опять стучат. Нужно успокоиться и открыть. Эти люди никогда меня не видели. Да и я очень сильно изменился: постарел, отрастил бороду, волос почти не осталось. Меня никто не мог найти здесь. Те, кто знал об этом месте, точнее те, кто привёл меня сюда, сейчас лежат в земле на заднем дворе. Точнее их останки. Точнее то, что осталось от их останков. Да и их не могут искать после пары десятков лет.
Может это какой-нибудь егерь, лесник? Может лес пойдёт под сруб? Или кто-нибудь охотился, а потом потерялся, заблудился, пошёл на огонёк? Если это так… Как настойчиво стучат. Странно, что ещё не подошли к окну. Окно… под ним поленья. В принципе, по ним можно как залезть, так и слезть. Другое окно дальше и выше и свет в нём сейчас не горит, его могли и не увидеть. Кто же это, кто?
Смерть – моя патология. Но я боюсь её. Смерть – неизвестность. И сейчас мне неизвестно, что, кроме ночи и сырости, ждёт меня за дверью. А если буквально через деревянную преграду от меня стоит такой же бородатый, страшный старик с тесаком в руке? Испугался бы я себя? И дверь, как назло, открывается на себя.
Сколько можно стучать?!

И всепрощающий Бог, с раскрытыми объятиями, разведенными в стороны руками, светлой улыбкой, голубыми, как небо, глазами. Я боюсь идти к нему. Я грязен, не мыт, моя борода спутана, одежда в крови мною же убитых. Мои сапоги в земле и грязи, они пачкают этот белый пол. Мои руки сухи и грубы, они не должны ранить Его нежность. Мои глаза выцвели, на них красная паутинка сосудов, они не должны смотреть на Него. Нет, здесь не место моей грязи. Нет.