Это цитата сообщения Hungry_like_the_wolf Оригинальное сообщение

А еще говорят, что они были с крыльями и глаза у них были живая вода.

В пять лет меня отдают в балетную школу, а ходить туда нужно почти каждый день, и родителей становится еще меньше в моей жизни. Меня отводят и приводят домой, моя первая учительница, престарелая, как я бы сказала сейчас и о себе, балерина, ей тридцать с чем-то лет, у неё нет ни одной запомнившейся роли, в том числе роли жены и матери, курит не переставая, и муштрует нас как солдат. Через пару месяцев от её криков я уже не плачу, у меня уже что-то получается, я тяну носок и танцую не хуже всех.

И в один вечер она оставляет не затушенную сигарету в пепельнице на пианино в танцевальном классе. И сигарета падает с пепельницы и тлеет, тлеет, тлеет на черном лаке измученного поколениями инструмента и на следующий день утром меня приводят на пепелище моей родной музыкальной школы. И всё бы так и закончилось, но я ведь упорная, я не хочу на рисование и в бассейн, не хочу дудеть на трубе, а хочу танцевать, в пачке, с бантом на голове и в белом, расшитым бисером и узорами, на пуантах. И меня начинают возить в другую школу, на другом конце города, там все уже очень серьезны, это не что-то около дома, куда можно отдать ребенка и не думать  о нем.

На лестницах меня толкают, потому что я хорошо танцую, и норовят побольнее шваркнуть о перила и углы. Школа не отапливается, и мы танцуем в варежках, а я расту, мне уже десять, я выше всех девочек в классе, и плачу от этого - потому что если я вырасту еще, то буду выше всех мальчиков, и меня никто никогда больше не поставит в пару.

Но что-то ломается в моем организме, я расцветаю и обретаю еще большую гибкость, у меня изящные руки и ноги, идеальная выворотность и осиная талия, и в пятнадцать, когда я перехожу в другое училище, преподаватели русского от меня в ужасе, потому что русский и литература для меня всегда были одним ненужным предметом, но у станка я в центре.

Уже в шестнадцать меня приглашают танцевать в Будапешт, Будапешт для меня это название города на радиоле "Эстония", а не никак не реально существующее место, город, где я буду танцевать свой первый сезон - "Баядерку". Я отбиваю новые пуанты, подаренные к этому случаю, молотком, выламываю щепки, которые могут вонзиться в пальцы, и недоверчиво рассматриваю программку нашего выступления на незнакомом языке.

Символом успеха для меня на всю жизнь остается сладкий бельгийский шоколад, маленькая плитка, которую мне всучивают в общей гримерной - только мне, венгр-антрепренер, лопочет что-то, путая русский и французский, а со стены на меня смотрит фотография Павловой, я откусываю угол шоколадной плитки, и смотрю на неё, усталая после выступления и разбитая.

Цветов в моей клетушке на последнем, самом дешевом этаже, в Париже всегда больше чем еды, а гостей перебывало больше чем восторженных зрителей, у меня раскатистое эмигрантское "э-р-р-р", и славянский акцент, я впервые за десять лет села за учебники - учебники французского языка.

Здесь произносят с благоговением: "Дягилев и русские сезоны", и русские балерины для них как швейцарские часы или английский чай из индийских колоний, знак качества.

В двадцать пять моя лучшая роль по-прежнему не сыграна, меня сравнивают то с этой, и той, которая magnifique танцевала прошлый сезон, и я улыбаюсь во все свои двадцать пять зубов - остальные удалены, чтобы сохранить "дитриховский" провал скул и танцую еще и еще.

Меня отвозят на такси домой, в дождь, ночью, и открывая дверь, я поскальзываюсь, каблук попадает в сливную решетку и застревает, я падаю, а из-за угла выруливает машина, меня слепят её фары и не могу выдернуть каблук, и она сбивает меня, ломая две кости и выбивая коленную чашечку.

Это почти как приговор, потому что даже в лучшей клинике около Булонского леса, мне говорят, что я буду хромать в лучшем случае и никогда не могу ходить в худшем. У меня не операбельный перелом и изношенные связки, я привыкаю к костылям и хожу мимо окон по коридорам целыми днями, пока медсестры, французские субретки, не отводят меня вечером в палату и не дают успокоительное в луковом супе на ужин.

Меня навещает Сонечка, как я её называю, маленькая, абсолютно французская девочка, смешно произносящяя своё имя по-русски. Водитель привозит её на черной машине к дверям мое больницы, и увозит, давая нам всего два часа в неделю. Я учу её танцевать в больничном саду, строго слежу за её весом и не даю капризничать - я для неё то ли любимая мама, то ли злая мачеха, то ли просто очень требовательная преподавательница танцев, мне не понять этого до конца.

Её отец присылает за мной машину, в которой лежит новое манто - я чувствую себя старой, больной и избитой, мне двадцать семь, мне дарят старушечьи подарки и селят в комнате с широким окном с видом на Сену. Это mortuaire, дом престарелых, и неважно где он, за городом или на Елисейских полях, когда у тебя нет друзей.

И проходит еще пару лет, я восстанавливаюсь как скрипач - им так же сложно с переломанными руками, как и мне с ногами, Я вспоминаю первое выступление на публике, мама опоздала тогда и всё пропустила, и просила станцевать для неё отдельно, дома, так и прошло - на меня никто не смотрел, потому что все смотрели только на своих детей.

Почти каждый день я  сижу у окна в кресле и смотрю – сегодня идет дождь, и тротуар под нашими окном перебегает смешной учитель математики, его высокая сутулая фигура в безразмерном коричневом плаще гнется под нелепым, не мужским, ярким цветастым зонтиком. Он уворачивается от машин и автобусов, преодолевает лужи и сталкивается с другими спешащими людьми, наконец, он достигает нашей двери и звонит. В его портфеле трехгрошовые карандаши в деревянной коробке перекатываются и щелкают друг о друга как кастаньеты. Он поднимается к Софи в классную комнату - бывший кабинет, объединенный с библиотекой, я слышу шаги на втором этаже, скрежет мела по грифельной доске и скучающий Сонечкин голос, повторяющий дроби.

Каждый раз, приходя, он заставляет меня смеяться, играть и притворяться – сегодня я старый ворон, который немного похож на грифельную доску, ты, Софи, Алиса, а madame у нас будет Красной королевой.

Он заходит ко мне после занятий, и мы пьем кофе, их маленьких фарфоровых чашек, которые он неловко берет в руки,  рукава его профессорской куртки испачканы мелом, я беру костыли,  встаю с коляски и пройдя пару метров – в своей комнате это безопасно – она такая маленькая, что здесь даже негде падать, подливаю ему из кофейника еще.

«Знаете, говорит он мне, - а ведь я пишу пьесу».

«Правда? О чем она?»

«Это даже не пьеса, а наверное представление, уличное, как было раньше, с карликами и огромными женщинами-борцами, фейерверками и жареными каштанами, продающимися с лотков.  И я хотел прочитать вам её, но боюсь,  что вам будет скучно.  

Поэтому  я привел актеров, они должны подойти на площадь под нашими окнами. Как раз – он смотрит на часы – сейчас.  И… Только не отказывайте мне сразу, я предлагаю вам роль в ней. Вы же прекрасно танцевали, мне удавалось попадать почти на каждое ваше выступление, я всегда много путешествовал».

Я начинаю тихо смеяться и сажусь обратно в коляску.

«Пожалуйста, давайте спустимся», говорит он.

И мы открываем заднюю дверь, выходящую на рыночную площадь  - уже почти ночь и собирается дождь, я вижу подъезжающий фургон с циркачами - факирами, цыганами, одни горбатые и уродливые, другие похожи на бродяг, две высокие и гибкие женщины в змеиных шкурах сидят на крыше фургона и курят.

«Вы будете воздушным акробатом», говорит мне он, улыбаясь, снимает куртку и выворачивает её черной атласной стороной,  подает мне руку, «мы будем натягивать канат между коньками крыш самых высоких домов, и вы будете летать высоко над головами».

«Акробат на костылях?» переспрашиваю я, не двигаясь, «Акробат, который даже не может ходить? Тогда, конечно это будет настоящий цирк».

Сзади меня дверь отбрасывает свет, я слышу голоса домашних, а передо мной стоит человек в черном атласном фраке, между нами граница света и его лицо в тени.

Я опираюсь на его руку и встаю, делаю пару шагов, в домашних тапочках по грязным камням, в актеры смотрят на нас, он шепчет мне на ухо их имена,  я понимаю, что  иду сама, шатаясь, но иду.

«Канаты», говорит мне он, «и жареный миндаль, и разные города, и толпы людей, и уличные гадалки – нам придется много ездить, нам нигде нельзя задерживаться надолго,  только на время карнавалов и праздников».

И еще, говорит он, вам почти… почти ничего не понадобится подписывать ради этого.