Макс говорит мне: если это возможно у тебя в голове, значит это уже возможно! Я говорю ему: это невозможно, Макс, нет.
Мелорн говорит мне: нет ничего невозможного. Я говорю: есть тысячи невозможных вещей, Мелорн, нет.
Кирилл говорит мне: ну, может еще все будет. Я говорю: ничего не будет, Кирилл, есть невозможные вещи и все.
Серебренникова говорит: все будет хорошо. Я говорю: да, но не так, как я хочу.
А вчера ночью звонит Макс, веселый и пьяный, говорит про текилу (я ее больше не пью...), а за ним, где-то за его плечом слышится голос Васенина. Васенин говорит: она хорошая, спроси, она еще в болоте? Я говорю: да. Макс говорит: она тебя слышит. А я не знаю хорошо это или плохо... и всего этого так много, что у меня кружится голова. Говорю: нет, Макс, я никуда не пойду, я побуду в болоте.

Рассказываю.
Я влюбленная и наглая. Такая шумная и наглая, что противно от самой себя. Нужно быть скромнее, - твержу я подушкам, стенам, плечам и всему, во что еще утыкаю голову. Сначала приценивалась, ходила кругами, шутила пошло, потом влюбилась, потом успокоилась, потом опять влюбилась. Потом была эйфория, потом рефлексия и вот оно - болото.
Рассказываю.
В болоте ничего не происходит потому что в болоте может происходить только то, чего я хочу, а я не хочу ни-че-го. В этом фишка. В болото попадаешь, когда пропадают такие чувства, как голод, любопытство, любые желания (жить, ходить, играть, думать). В болоте не открываются окна, не открываются двери, не заправляется кровать, не готовится еда. Я очень много сплю, ложусь в полночь - встаю в полдень, если надо с утра гулять с псом, то встаю с псом, прихожу домой и опять ложусь спать, встаю в полдень, в час, в два, в пять, в семь, иду с псом, прихожу домой и опять ложусь... Половину вечера провожу в ванной, просто лежу в невозможно горячей воде, иногда читаю, лежа в невозможно горячей воде, но от пара страницы начинают загибаться и вся книга будто разбухает в руке. В болоте вообще много читается (да все не то, я как-то забыла, что у меня впереди еще три экзамена).
Но это все физически, а на деле... т.е. в душе и мыслях, болото - это как Хаул, когда у него волосы покрасились в рыжий: сидишь голый на табуретке, уронив голову на каменную печь, и истекаешь, буквально гноишься зеленой липкой лимфой, вырабатываешь клейкую жидкость и блюешь ею, сочишься, весь такой гадкий, разве что не воняешь (может, еще все впереди?). Шеноби говорит: это депресняк зай - он всегда забывает о знаках пунктуации и называет меня всякими странными уменьшительно-ласкательными. Я говорю: нет, это болото.
Рассказываю.
В болоте можно жить годами, наверное. Я планирую выбраться из него к вечеру среды. И все бы даже ничего, но у меня болит нога (подъем на левой стопе). Просто болит если сидеть, неприятно болит если ходить и бляпиздецкак если прыгать (а прыгать мне необходимо). Мама купила какую-то мазь с ебупрофеном, я не ебу, что там за профен, но вроде помогает...
Рассказываю.
Мое главное несчастье в том, что я вынужденна каждый раз одергивать себя: это невозможно, Иванова. Забудь, Тоши. Подумай, этого никогда не будет. А потом эта улыбка... и опять: это невозможно, Иванова. Забудь, Тоши...
В такие моменты все поры открываются и каждая из них плачет этим гноем, он стекает по ногтям на клавиатуру, с ног на пол... конечно, болото, я же по пояс в этой жиже. Потом я думаю: ну почему же нет? Ведь есть же какой-то шанс... какая-то удача... ведь бывают же чудеса. Ведь я же такая красивая, такая похудевшая и вообще вся такая-такая... ведь вдруг? ну мало ли? ну, господигосподипожалуйста! И в голове опять: это невозможно, Иванова. Успокойся уже, Иванова. Забудь и умри, Иванова.

А вы бы не сошли в болото, если каждый раз ваше самое красивое счастье режет вас самым острым ножом?




Кто бы ты ни был, я боюсь, ты идешь по пути сновидений,
И все, в чем ты крепко уверен, уйдет у тебя из-под ног и под
руками растает,
Даже сейчас, в этот миг, и обличье твое, и твой дом, и одежда
твоя, и слова, и дела, и тревоги, и веселья твои,
и безумства - все ниспадает с тебя,
И тело твое, и душа отныне встают предо мною,

Ты предо мною стоишь в стороне от работы, от купли-продажи,
от фермы твоей и от лавки, от того, что ты ешь, что ты
пьешь, как ты мучаешься и как умираешь.

Кто бы ты ни был, я руку тебе на плечо возлагаю, чтобы ты
стал моей песней,
И я тихо шепчу тебе на ухо:
"Многих женщин и многих мужчин я любил, но тебя я люблю
больше всех".

Долго я мешкал вдали от тебя, долго я был как немой,
Мне бы давно поспешить к тебе,
Мне бы только о тебе и твердить, тебя одного воспевать.

Я покину все, я пойду и создам гимны тебе,
Никто не понял тебя, я один понимаю тебя,
Никто не был справедлив к тебе, ты и сам не был справедлив
к себе,
Все находили изъяны в тебе, я один не вижу изъянов в тебе,
Все требовали от тебя послушания, я один не требую его от тебя.
Я один не ставлю над тобою ни господина, ни бога: над тобою
лишь тот, кто таится в тебе самом.

Живописцы писали кишащие толпы людей и меж ними одного -
посредине,
И одна только голова была в золотом ореоле,
Я же пишу мириады голов, и все до одной в золотых ореолах,
От руки моей льется сиянье, от мужских и от женских голов
вечно исходит оно.

Сколько песен я мог бы пропеть о твоих величавых и славных
делах,
Как ты велик, ты не знаешь и сам, проспал ты себя самого,
Как будто веки твои опущены были всю жизнь,
И все, что ты делал, для тебя обернулось насмешкой.
(Твои барыши, и молитвы, и знанья - чем обернулись они?)

Но посмешище это - не ты,
Там, в глубине, под спудом затаился ты, настоящий.
И я вижу тебя там, где никто не увидит тебя,
Пусть молчанье, и ночь, и привычные будни, и конторка,
и дерзкий твой взгляд скрывают тебя от других и от самого
себя, - от меня они не скроют тебя,
бритые щеки, нечистая кожа, бегающий, уклончивый взгляд
пусть с толку сбивают других - но меня не собьют,

Пошлый наряд, безобразную позу, и пьянство, и жадность,
и раннюю смерть - я все отметаю прочь.

Ни у кого нет таких дарований, которых бы не было и у тебя
Ни такой красоты, ни такой доброты, какие есть у тебя,
Ни дерзанья такого, ни терпенья такого, какие есть у тебя.

И какие других наслаждения ждут, такие же ждут и тебя.
Никому ничего я не дам, если столько же не дам и тебе,
Никого, даже бога, я песней моей не прославлю, пока
не прославлю тебя.

Кто бы ты ни был! иди напролом и требуй!
Эта пышность Востока и Запада - безделица рядом с тобой,
Эти равнины безмерные и эти реки безбрежные - безмерно
безбрежен и ты, как они,
Эти неистовства, бури, стихии, иллюзии смерти - ты тот,
кто над ними владыка,
Ты по праву владыка над природой, над болью, над страстью,
над каждой стихией, над смертью.

Путы спадают с лодыжек твоих, и ты видишь, что все хорошо
Стар или молод, мужчина или женщина, грубый, отверженный
низкий, твое основное и главное громко провозглашает себя
Через рожденье и жизнь, через смерть и могилу, - все тут
ничего не забыто! -
Через гнев, утраты, честолюбье, невежество, скуку твое Я
пробивает свой путь.

Уолт Уитмен.