В храме было много людей, но никто не нарушал покой и тишину. Слышно было только тихое пение. Уже давно наступил вечер и за окнами, наверное, было темно и холодно.

Неожиданно позади меня послышался недовольный женский шепот, постепенно он становился все громче я могла различить отдельные фразы - “как ни стыдно”, “куда только родители смотрят”, “ такая маленькая, а уже хамит” и т.д.

Я старалась не обращать внимание: как-то нехорошо делать замечание, вмешиваться, но мне пришлось-таки стать невольным свидетелем занудного нравоучения:
-“ Нечаянно” .. Как же ты могла не увидеть, что я сидела здесь? Я-то уж вас всех знаю! Ты глаза-то свои бесстыжие не прячь! Небось, дома насмотрелась по телевизору всяких пакостей!.. Сейчас-то в церкви стоишь, а с утра побежишь с мальчишками хулиганить...
- Да у нас дома и телевизора-то нет! - только и успела вставить в монолог девочка лет восьми.
- Конечно! К исповеди она, видите ли, готовится, а на ноги старшим наступает и мимо проходит, словно так и надо!
- Но она же извинилась, - не выдержала я и, обернувшись, увидела недовольное лицо в сером платке женщины средних лет.
- А вы не вмешивайтесь! - накинулась она на меня. - Что вы ее защищаете? Много вас таких благодетелей развелось! Добрые все очень стали, да за чужой счет! Заступаетесь, лишь бы “хорошей да правильной” выглядеть, а что из нее вырастет, если так вот потакать ее наглости!
- Ну я же, правда, сразу извинилась, да только вы не слушали меня, - тихонько сказала девочка, в очередной раз пытаясь оправдаться. Она стояла в сторонке и что-то старательно писала маленьким карандашом на листочке.
- Не извинялась она! - настаивала разгневанная женщина громким шепотом. - Да ей бы и в голову не пришло! Зачем? Лучше обиженную из себя стоить! Нынче народ такой пошел: каждый сам за себя ! Никто никому не нужен! Молодые-то совсем обнаглели, всякое уважение потеряли!
Она продолжала говорить о том, что страну и веру продали, а виноватые живут себе спокойно и лучше всех; люди давно забыли, что такое совесть.

Слова ее были жесткими, колючими и хотелось куда-нибудь уйти, не слушать, спрятаться от ее тяжелого взгляда, но тут я заметила, что ее злость проходит, морщинки на лице разглаживаются, она становится как-то меньше ростом и говорит уже спокойнее о своей нелегкой судьбе, о той несправедливости, которую ей пришлось пережить и что некому было помочь ей тогда.

Передо мной стояла уставшая от горя и несчастий одинокая женщина. Вскоре она совсем замолчала, как-то грустно посмотрела на меня, опустила глаза и отошла. Может, мне показалось, но, по-моему, она украдкой смахнула слезу и глянула на девочку, которая продолжала писать что-то медленно и старательно, не обращая внимание ни на наш разговор, ни на его завершение. Она склонилась над листочком, платок съехал на затылок и золотые волосы отражали разлитый везде свет.

Тепло горящих в храме свечей освещало все вокруг, а особенно внутри...