[показать]

Благотворное влияние новых ПЧ налицо. Пишу как заведенный. Да еще и цитирую время от времени.



Давно я не вспоминал это имя.




"        Глебу Горбовскому



Трущобный двор.
    Фигура на углу.
Мерещится, что это Достоевский.
И ходит холод ветреный и резкий.
И стены погружаются во мглу.
Гранитным громом
    грянуло с небес!
Весь небосвод в сверкании и в блеске!
И видел я, как вздрогнул Достоевский,
как тяжело ссутулился, исчез.
Не может быть,
    что это был не он!
Как без него представить эти тени,
и странный свет,
    и грязные ступени,
и гром, и стены с четырёх сторон?!

Я продолжаю верить в этот бред,
когда в своё притонное жилище
по коридору,
    в страшной темнотище,
отдав поклон,
    ведёт меня поэт...
Он, как матрос, которого томит
глухая жизнь в задворках и в угаре.
— Какие времена на свете, Гарри!..
— О! Времена неласковые, Смит...

В моей судьбе творились чудеса!
Но я клянусь
    любою клятвой мира,
что и твоя освистанная лира
ещё свои поднимет паруса!

Ещё мужчины будущих времён,
(да будет воля их неустрашима!) —
разгонят мрак бездарного режима
для всех живых и подлинных имён!

...Ура, опять ребята ворвались!
Они ещё не сеют и не пашут.
Они кричат,
    они руками машут!..
Они как будто только родились!
Они — сыны запутанных дорог...
И вот,
    стихи, написанные матом,
ласкают слух отчаянным ребятам,
хотя, конечно, всё это — порок!..

Поэт, как волк, напьётся натощак,
и неподвижно,
    словно на портрете,
всё тяжелей сидит на табурете.
И все молчат, не двигаясь никак...
Он говорит,
    что мы — одних кровей,
и на меня указывает пальцем!
А мне неловко выглядеть страдальцем,
и я смеюсь,
    чтоб выглядеть живей!

Но всё равно опутан я всерьёз
какой-то общей нервною системой:
случайный крик, раздавшись над богемой
доводит всех
    до крика и до слез!
И всё торчит:
    в дверях торчит сосед!
Торчат за ним
    разбуженные тётки!
Торчат слова!
    Торчит бутылка водки!
Торчит в окне таинственный рассвет.

Опять стекло оконное в дожде.
Опять удушьем тянет и ознобом...
...Когда толпа
    потянется за гробом,
ведь кто-то скажет: "Он сгорел... в труде.' "