Это цитата сообщения Northerner Оригинальное сообщение

Заголовок: elisium.. .

Текст:
Окончательный диагноз

Но были какие-то вещи, которых хотелось настолько, что было трудно дышать. Хотелось непрестанно, бессильно, безумно. Безумно. Да. Ключевое слово. Безумие. Порывшись пальцами в памяти, вытаскиваем из подсознания и, как пойманную бабочку, пришпиливаем на лист. Безумие. Где бы он был сейчас, если бы не оно. Кем бы он был. Да никем, наверное. Безумие сделало его человеком, сделало его тем, чем он был и стал, сделало его собой. Он был безумием, он играл в безумие, играл всю сознательную жизнь, играл так давно, что забыл, как это - не играть. Никем другим, кроме безумия, он не был. Работа не считалась, работа была необходима, как тот способ выжить, за который не стыдно. Должно же человеку быть за что-нибудь не стыдно в своей жизни.

Безумие. Родное, домашнее, почти как тапочки. Придти домой, влезть, раздевшись, сидеть, закутавшись. Не будучи безумным, он не знал бы, что делать и чем себя занять. Люди, кажется, читали книги и смотрели фильмы, но все это было не то. Книги и фильмы - убегание, отторжение, отрицание истинного "я". Можно было бы писать на лист (запомним: бабочка, лист, снова лист, столько листов и не одного ствола, может быть, это и есть - смысл?), но листы терялись и убывали из дома, как беженцы под бомбежкой. Мысли терялись тоже, как и смысл, как и слова. Все терялось, кроме безумия. Он жил в том мире, для которого иллюзорность являлась основой присутствия. Давайте играть словами - хуже все равно не будет. Лучше не будет тоже, это вообще не вопрос качества, это вообще не вопрос. Давайте играть в безумие. Давайте играть. Давайте. Дайте. Нате. На.

Выходя из дома, не забудь про пальто. Пальто старое, без подкладки, но когда на голое тело, то лучше, чем ничего. Нищему на углу четыре копейки, двумя монетками, иногда тремя. Автобус. В автобусе, если не смотреть в окно (а зачем? в окне, как и нигде, ничего не менялось), можно играть в глаза. Это так: находишь человека, чувствительного к твоему Безумию, и глядишь на него в упор. Человек обычно нервничает и возмущается, человек недоволен, человек испуган, человек в бешенстве. Тут он обычно выходил, а человеки долго возмущались ему вслед. Дураки. Знали бы, с кем. Но не знали: никто не знал.

На работе - горячий кофе прямо на стол, он не любит, когда клеенка. Коллеги - смешные, глупые, разные. Девочки - зачем тут еще эти девочки? Короткие юбки к нему на прием давно уже никто не носит - знают, что этим его не проймешь. Его вообще ничем не проймешь, так шептались все.. Правильно шептались. Безумие. Вот что было его настоящим делом, а все эти приемы-прослушивания-переговоры - будьте-нате. Он получал деньги, потому что хорошо работал. Он хорошо работал, потому что был умным. Он был умным, потому что был безумен. Круг замкнулся и никто не мог бы его разрубить. Да и зачем. Избавляясь от страданий, спроси себя, а что будет вместо них. Он не спрашивал - знал: не будет ничего. Будут опять пустые листья, и дорога на север, и люди, не нужные никому, и девочки в коротких юбках, и мальчики, тщащиеся понять(вспомнить) - кого? Зачем? Его понимать было нечего. Он весь был - безумие. Поймите же, мальчики, я не экстравагантен и чудаковат, я ненормален, ненормален, и не надо делать вид, что вы этого не заметили. Этого невозможно не заметить. Отойдите, мальчики. Дайте же мне пройти.

Больше двух эфиров в день у него не было никогда: ему было сложно подолгу выносить людей. Он ехал домой, по дороге заходя поесть в глупую стекляшку, ресторанчик со стеклянными стенами, там знакомая официантка даже не спрашивала, чего бы ему хотелось, просто подавала всегда одно и то же, как он когда-то велел. Она считала его звездой. Забавно. Многие считали его звездой. Он сам считал себя звездой - до тех пор, пока. С тех пор нет.

Дом встречал равнодушно, как и всякий дом. В каждом углу (математики не дадут соврать: количество углов все равно бесконечно) стояло по какому-нибудь скелету. Он один раз этими же словами сказал одной, показавшейся поумнее, чем другие, так она завизжала. Скелеты, скелеты, настоящие? Ну не игрушечные же. Ненастоящих скелетов не бывает, как и ненастоящих людей. Дураки. И те, и другие.

Дом встречал равнодушно, но в этом был свой смысл: в таком доме было спокойно, потому что ничего не хотелось. Раньше ему многое хотелось, хотелось до жути, до боли, хотелось и получалось, потому что не могло не получиться, и данные были, и условия тоже, и почему бы и нет. Хотелось, главным образом, посмотреть: а как там? Там, где это - и это, и вот то еще - есть? И получалось, и смотрелось, и выяснялось, что "там" - никак. "Там" - точно так же, как здесь, разве что дышится полегче. Чуть-чуть. Дотуда приходилось карабкаться, и ползти, и лезть, обдирая до крови руки, ногти и локти, а когда долезал, выяснялось, что лез - зря. Потому что сразу же обнаруживалось какое-нибудь другое "туда", гораздо более значимое, чем то, что уже достигнуто, и в это "туда" он немедленно устремлялся, чтобы понять - а как там. Там, наверху. А там - никак. Разве что дышится полегче. Чуть-чуть.

Осознание бесполезности этих лазаний и стараний было первым шагом в то никуда, куда он в результате попал и где остался, невзирая на ужас близких и собственный страх. Вторым шагом было - знать. Просто знать, не зажмуривая глаз, не отрываясь от смысла. Знать до конца, до безжалостности, до крови. Знать всё то, от чего люди обычно бегают. Для этого он пошел к психоаналитику. Психоаналитик долго мучил его на диване, расспрашивал про родителей и про младшего брата, выводил какие-то странные выводы, а потом он понял то, что хотел понять, и ушел. Теперь он знал. Это было грустно и больно, но боли он к тому моменту уже не чувствовал.

Он выгнал друзей, потому что уже понял, что никаких друзей у человека нет и не может быть. Он не порвал с работой только потому, что ему претило жить на подаяние какого бы то ни было рода. Он надевал пальто на голое тело и шел по той дороге, у которой не было конца. Люди боялись его, считая, что он настолько болен, что неуязвим. Они не знали его главной слабости: того, чего бы ему хотелось. Хотелось непрестанно, мучительно, страстно, бессильно, безумно. Если бы кто-нибудь принес ему то, что ему хотелось, он бы выжил. Но никто не приносил, да никто и не мог принести.

Он бы сам себе это принес и привез, он бы сделал все, чтобы оно сбылось, но главное знание не сдавалось и не давалось: мучимый своим диким по силе желанием, он абсолютно не знал - что. Чего же ему настолько хотелось, о чем же ему так бессильно мечталось. Он ходил, раздираемый этим желанием, но ни в ком и ни в чем не видел утоления. Чего же ты хочешь, спрашивала, помахивая хвостом, золотая рыбка, но он только заливался злыми слезами и молчал. Золотая рыбка отворачивалась и уплывала. Джинн хватался за голову и лез обратно в бутылку. Цветик-семицветик терял лепестки. Зная, чего же ему настолько хотелось, он бы завоевал мир. Он бы понял все. Он бы познал смысл жизни и смысл смерти. Он бы перестал быть безумием и стал бы - знанием. Но быть знанием - наказание куда более страшное, чем быть безумием, поэтому знание ему не давалось. Не оно, никогда не оно, нигде не оно. Нигде.

Одержимый - так, наверное. Одержимый, да, но чем? Хорошо тем, которые знают, чем они одержимы. Хорошо тем, кто не одержим. Хорошо тем, кто не. Хорошо. Сила страсти искупается ее конечностью, сила боли ограничивается лекарством, сила смерти неполна уже хотя бы потому, что есть жизнь. Но быть одержимым неизвестным желанием такой силы, что сводит скулы и пресекает дыхание, уже который год и день и век - вот она, сила сил. Пойди туда, не знаю, куда. Принеси то, не знаю, что. Пойди, пойди, принеси, принеси. Вода лилась из дрожащего стакана и холодила босые ноги. Неотступность желания не давала заснуть. Интересно, а как - там? Там, где это желание - выполнено, там, где оно познано и узнано, там, где этого желания уже - нет? Как там? А никак. Разве что дышится полегче. Чуть-чуть. Милосердная природа не давала ему прорваться сквозь завесу желаний и выйти на финишную прямую. Она знала (и он знал, но зачем то знание, что не приносит успокоения?), что после финишной прямой неминуемо следует финиш. Но ей, природе, избалованной девке, не хотелось так просто ломать и выбрасывать свою любимую игрушку, свою цацку на полюбоваться. И она не давала ему понять, не давала, и он ходил и ходил кругами вокруг своего бессмертья, и радовались коварные ангелы на небе и жестокие дети на земле, и это пальто на голое тело, и ничего, кроме. Ничего.

- а, давайте играть в безумие?..