Это цитата сообщения mizantropus13 Оригинальное сообщение
Для меня этот сборник памятен тем, что в нем опубликованы рисунки и стихи Александра Костецкого, с которым мы прожили вместе 14 лет. (картины у меня в фотоальбоме) Знаменитое стихотворенье "Ворон" - перевод из Эдгара По. Далее по тексту поста:
(Александр Есенин-Вольпин ) Забытые имена
Публикуется по изданию:
Константин К. Кузьминский и Григорий Л. Ковалев. "Антология новейшей русской поэзии у Голубой лагуны
в 5 томах"
THE BLUE LAGOON ANTOLOGY OF MODERN RUSSIAN POETRY by K.Kuzminsky & G.Kovalev.
Oriental Research Partners. Newtonville, Mass.)
Сначала три стихотворения,потом чуточку информации.
Тексты поэта приводятся по книге "Весенний лист", вышедшей в 1961 году в Нью-Йорке /"A Leaf of Spring" by Aleksander Sergeyevich Yesenin-Volpin, Frederick A. Praeger, Publisher, New York/.
В ЗООПАРКЕ
В Зоопарке, прославленном грозными львами,
Плакал в низенькой клетке живой крокодил.
Надоело ему в его маленькой яме
Вспоминать пирамиды, Египет и Нил.
И увидев меня, пригвожденного к раме,
Он ко мне захотел и дополз до стекла, -
Но сорвался и больно ушибся глазами
О неровные, скользкие стены угла.
... Испугался, беспомощно дрогнул щеками,
Задрожал, заскулил и исчез под водой...
Я ж слегка побледнел и закрылся руками
И, не помня дороги, вернулся домой.
... Солнце радужно пело, играя лучами,
И меня увлекало игрою своей.
- И решил я заделать окно кирпичами, -
Но распался кирпич от оживших лучей, -
И, как прежде с Землей, я порвал с Небесами,
Но решил уж не мстить, а спокойно заснул.
И увидел: разбитый с больными глазами
Задрожал, заскулил и в воде утонул...
... Над домами взыграло вечернее пламя, -
А когда, наконец, поглотила их мгла, -
Я проснулся и долго стучался глазами
О холодные, жесткие стены угла...
4/II-1941
ВОРОН
Как-то ночью, в час террора, я читал впервые Мора,
Чтоб Утопии незнанье мне не ставили в укор.
В скучном, длинном описанье я искал упоминанья
Об арестах за блужданье в той стране, не знавшей ссор -
Потому что для блужданья никаких не надо ссор.
Но глубок ли Томас Мор?
... Я вникал в уклад народа, в чьей стране мерзка свобода...
Вдруг как будто постучали... Кто так поздно? Что за вздор!
И в сомненьи и в печали я шептал: "То друг едва ли,
Всех друзей давно услали... Хорошо бы просто вор!
И, в восторге от надежды, я сказал: Войдите, вор!
Кто-то каркнул: Nevermore!
... Все я понял. Ну, конечно, старый Ворон! И поспешно
Я открыл окно - и вот он, статный ворон давних пор!
Он кудахнул в нетерпенье, озирая помещенье...
Я сказал тогда в смущенье: Что ж, присядьте на ковер;
В этом доме нет Паллады, так что сядьте на ковер -
Вот ковер, and nothing more!
И нелепо и понуро он уселся, словно кура...
Но потом нашлась Паллада - да, велик мой книжный сор!
И взлетел и снова сел он - черный, как из смоли сделан,
Он глядел, как сонный демон, тыча клювом в титул "Мор",
Но внезапно оживился, стукнул клювом в титул "Мор"
И промолвил: Nevermore!
... Я подпрыгнул. О, Плутонец! Молчаливый как тевтонец!
Ты взлетел, взглянул - и сразу, тонкий, едкий приговор!
Ты - мудрец, не корчи мину, - но открой хоть половину:
Как пройти в твою пучину? Потому что с давних пор
Я боюсь другой пучины в царстве, грязном с давних пор...
Каркнул Ворон: Nevermore!
- Ворон, Ворон! Вся планета ждет солдата, не поэта -
Вам в Плутонии, пожалуй, непонятен наш раздор!
О, какой грядущий гений об эпохе наших рвений
Сочинит венец творений, зло используя фольклор -
И, пожалуй, первым делом нами созданный фольклор!
Каркнул Ворон: Nevermore!
- О Пророк, не просто птица! В нетерпенье есть граница,
И тогда берут Вольтера - или бомбу и топор.
Мы бледнели от позора - так, пускай не слишком скоро,
Ведь у нас разгар террора, - но придет ли Термидор?
... Пал Дантон и Робеспьера поразил же Термидор!
Каркнул Ворон: Nevermore!
- О Пророк, не просто птица! Есть ли ныне заграница,
Где свободный об искусстве не опасен разговор?
Если есть, то добегу ли я в тот край, не встретив пули?
В Нидерландах ли, в Перу ли я решил бы старый спор -
Романтизма с реализмом до сих пор не кончен спор!
Каркнул Ворон: Nevermore!
"Никогда!" - сказала птица... За морями заграница...
... Тут вломились два солдата, сонный дворник и майор...
Перед ними я не шаркнул, одному в лицо лишь харкнул, -
Но зато как просто гаркнул черный ворон: Nevermore!
И вожу, вожу я тачку, повторяя: Nevermore...
Не подняться... Nevermore!
21/2-1948
- - -
Лежит неубранный солдат
В канаве у дороги,
Как деревянные торчат
Его босые ноги.
Лежит, как вымокшая жердь,
Он в луже лиловатой...
... Во что вы превратили смерть,
Жестокие солдаты!
... Стремглав за тридевять земель
Толпой несутся кони;
Но и за тридцать верст отсель
Коней мутит от вони,
Гниет под мертвыми земля,
Сырые камни алы,
И всех не сложат в штабеля
Иных съедят шакалы...
... Я вспомнил светлый детский страх.
В тиши лампады меркли.
Лежала девочка в цветах
Среди высокой церкви...
И все стояли у крыльца
И ждали отпеванья, -
А я смотрел как у лица
Менялись очертанья,
Как будто сердце умерло,
А ткань еще боролась...
И терпеливо и тепло
Запел протяжный голос,
И тихо в ней светила смерть,
Как темный блеск агата...
... В гнилой воде лежит как жердь
Разутый труп солдата...
20/1-1945
КРОКОДИЛ В ЗООПАРКЕ
/о Есенине-Вольпине/
Есенин-Вольпин - фигура легендарная. И никак не потому, что отец его был Сергеем Есениным, скорее, напротив. Отношение к поэту Есенину он имел примерно такое же, как поэт Роальд Мандельштам - к Осипу /о Юрии я просто умалчиваю/. Сын знаменитости, либо однофамилец - хорошего в этом мало. Много я видел сыновей. Сын Александра Прокофьева помер, опохмелившись жидкостью для ращения волос, сын Николая Брауна поступил в фашисты, за что посадили, сын Александра Фадеева застрелился, сын Льва Успенского /мой крестный брат/ работает мясником, а другой утоп, но это всё сыновья советских писателей. Сыновья же людей приличных /в особенности, талантливых/ так не кончают. Сын композитора Прокофьева, Олег Прокофьев, великолепный художник и к тому же, поэт /будет представлен далее/. Говоря же о сыне Гумилева и Ахматовой, надобно отметить, что он выдающийся историк, хотя кандидатские и докторские ему пришлось защищать в промежутках между арестами. Имя отца и было их причиной.
Кто-то писал, что сын Цицерона был запойным пьяницей, сыновья /и дочери/ Виктора Гюго умерли в сумасшедшем доме, и т.д. Есенин-Вольпин был и в тюрьме, и в лагере, и в сумасшедшем доме. Судя по стихам и по рассказам друзей, и он выпивал /и выпивает?/. Но это не помешало ему быть математиком, философом и, помимо всего, поэтом. Сейчас в сумдомах сидит больше здоровых людей, чем больных. Я тоже там был. И Бродский. И Буковский. И Плющ. И Горбаневская. Но Есенин-Вольпин попал раньше всех. Потом Караганда. Потом Америка.
Как рассказывала мне жена Туммермана, на Толстовской ферме он не пришелся . Графини не любят поэтов. По характеру он - полная противоположность отцу. Тихий и застенчивый. Отец жалел собак, сын - крокодилов. Помимо раннего текста "Крокодил в зоопарке", у него еще есть поэма о крокодилах в Нью-Йорке, которых богатые бездельники, по вырастании, спускают в канализационную систему, чтоб избавиться от надоевших "pets" /так в Америке называют всякую ручную живность/. Крокодил плачет в канализационной трубе! Это пострашнее, чем "покатились глаза собачьи / золотыми звездами в снег". Снег, все-таки, а не фекалий. Но ведь и Россия Есенина и Есенина-Вольпина - вещи разные. Сын это почувствовал в полную меру. В этом он предвосхитил "барачную школу". Если еще "Болотный дед" мог бы быть написан и отцом, то уже первый же текст "По углам заснули мухи..." принадлежит к явно другой эстетике. Датируется он 1941 годом, годом смерти /?/ Алика Ривина. С 1951 года Есенин-Вольпин, по собственному признанию, "почти не занимался поэзией". Но его творчество - звено между загубленными поэтами 30-х годов и возродившимися - 50-х.