" Придёт осень, листья с деревьев осыплются... Снегом покроется земля... Заметёт избу по самые окна... Зажжёт Бенедикт мышиную сальную свечку, сядет за столом, подопрёт голову ручкой, пригорюнится, глядя в тощий огонёк: тёмные брёвна над головой, вой снежных пустошей за стенами, вой кыси на тёмных ветвях в северной чаще: кы-ысь! кы-ысь! Так завоет, будто ей недодали чего, будто нет ей жизни, если не выпьет живую душу, нет покоя, голодом свело кишки, и мотает она незримой головой, и вытягивает незримые когти, шарит ими по тёмному воздуху, и причмокивает холодными губами, ищет тёплую человеческую шею – присосаться, упиться, наглотаться живого... Мотает она головой, и принюхивается, и почуяла, и соскочила с ветвей, и пошла, и плачет, и жалуется: кы-ы-ысь! кы-ы-ысь! И снежные смерчи поднимутся с тёмных полей, где ни огонька над головой, ни путника на бездорожье, ни севера, ни юга, только белая тьма да метельная слепота, и понесутся снежные смерчи, и подхватят кысь, и полетит над городком смертная жалоба, и заметёт тяжёлым сугробом моё слабое, незрячее, захотевшее пожить сердце! "