Сентябрь смутный. Мы были правы, Наташа, что он как май. Май был острый и сильный. То, что началось там, я думаю, сейчас завершается. Так или иначе, это продолжаться не может. Я говорил, что система наша неустойчива. Неустойчив в ней я. И прежде чем я рухну, хочу только сказать. Можно же да, словами Димы. Своих не осталось.

— Здравствуйте, если когда–нибудь в дымный апрель
выпив полбутылки мартини (или чего вы там пьете?)
вы вдруг вспомните обо мне, затосковав о своей несбывшейся жизни, —
НЕ СМЕЙТЕ ОТКРЫВАТЬ МОИ КНИГИ,
НЕ СМЕЙТЕ ВОСКРЕШАТЬ МОЙ РАССЫПАННЫЙ ГОЛОС,
НЕ НАДО БУДОРАЖИТЬ МОЙ ПРАХ.

— Потому что я любил вас гораздо больше, чем вы меня, — 
да и нужны вы мне были, гораздо больше, чем я был вам нужен,
и поэтому я не буду вырывать у вас палочку победителя.
(да и какой из меня теперь победитель?).

Да и какое это, к черту, соревнование...
Я в который раз пытаюсь уйййти. Мне хочется отстать, забиться в угол, все сбросить. Люди стоят как стены. Большие тяжелые камни. Я оступаюсь, и мне не перейти сквозь. Хочется развернуться и бежать другой дорогой. На которой, возможно, не будет камней.
Я хожу по чужой квартире. За стенкой спит чужой человек. Я открываю чужой замок и пью на ночь чужое молоко. У меня есть чужое одеяло, которым я укрываюсь, чтобы не замерзнуть. Я чувствую себя чужим. По настоящему. Как заноза.
Как-то давно совсем не знакомый человек, даже не читатель, в комметариях мне сказал, что я старый и убитый. Я себя действительно иногда чувствую старым и убитым. Мне кажется, что ВСЕ уже пережито, что дальше тьма, в которой уже не будет ни любви, ни счастья, ни солнечного света. Ибо они уменя уже были, и я их профукал. Не удержал. Не смог. Рассыпал.
Я иду по улице и думаю над тем, как я никого не буду к себе пускать, когда буду умирать в больнице или в помойной яме. Совершенно серьезно. Я знаю, что это неприятно читать, что лучше бы радость и радость, где все улыбаются и машут. Но в моей голове это. А вся радость это, наверное, самообман, который я так хорошо соштопал, что даже поверил сам. Потому что во всем прошедшем лете меня не было. Там был не настоящий Саша. Я его придумал. Как кино...

Нужно заканчивать истерить, ибо скоро два ночи.
Я знаю, что завтра проснусь и вот именно это острое чувство пройдет. И я пойду на работу. И как всегда по утрам буду счастлив. Сейчас стоит такое время (оно очень короткое и скоро закончится), когда солнце встречаются с росой (роса выпадает поздно и крупно, а солнце уже достаточно сильное). Я выхожу из дома в начале десятого и вижу, как на траве блестят эти хрустальные бусины. И это удивительно. В этом есть все, что мне нужно и все чем я хотел бы быть. И в этот момент во мне уже нет места для черноты и изнеможения.
Я очень люблю ходить на работу, потому что в моем утре есть только этот отблеск.

И больше ничего.