Прости меня, дружок, за пьяное перо,
на эту болтовню, пожалуйста, не сетуй,
но знай, что до сих пор оплеванный Пьеро
на тоненьких ногах шатается по свету.

И мы, встречаясь с ним на ленточках дорог,
не ведаем, бредя с Пьеро почти что рядом,
что просто он подрос, напялил свитерок
и стер с лица сурьму, белила помаду.

Но сбросив мишуру фигляр и шута,
в нем корчится душа - орущая, былая,
и полночью, когда с улыбками у рта
людские души спять, душа Пьеро пылает.

И на ее огне он стряпает стихи,
и дремлет на плече у розоватой зорьки.
Рука его легка. Глаза его сухи.
И строчки на бумаге солоны и горьки.

Но утро позовет - и, сумку, как суму,
забросив на плечо, он скатится с порога...
И все же я - представь! - завидую ему,
и все же я - поверь! - иду его дорогой.

...Прости меня, дружок, за пьяное перо,
на эту болтовню, пожалуйста, не сетуй,
но знай, что до сих пор оплеванный Пьеро
на тоненьких ногах шатается по свету.