Я прибыл в цирк за очередным уродцем.
Это мое хобби – выращивать их. Я хорошо обеспеченный доктор, благодаря наследству отца. Я одинок, хотя живу с двумя женщинами – моей женой и матерью. Мать стара, больна, я не хочу ее тревожить перед смертью, она и не догадывается о моем увлечении. Она слепа, нема, глуха, просто существует и медленно умирает, пока я развлекаюсь с моими, если можно так сказать, питомцами. Моя жена – консервативная строгая англичанка, которая при мне переодевается за ширмой. Каждую ночь (единственное время суток, в которое я вижусь с женой) она с влажными от слез глазами умоляет меня сжечь всех этих тварей.
Еще с детства я обожал ходить в цирк, но не смотреть на собачек и кошечек, и даже не на акробатов. Я завороженными глазами смотрел на клоунов-карликов, на всех чудовищ с тремя руками, двумя головами и на других не менее ужасающих уродов. Я восхищался ими, тыча пальцем в каждого из них. Меня восхищало сочетание смешной нелепости этих тварей с чувством омерзения к ним. В шесть лет я упрашивал родителей подарить мне одного из них. И было условие. Живого. Но я получал самые беспощадные отказы.
Теперь же для всех жильцов моего, моего замка – я хозяин. Мой замок – мои правила. Жена – лишь средство для продолжения нашего рода, родильница моего наследника.
Я взял в жены дочь известного оперного певца – черноволосую сдержанную Реджину, которая меня очень кстати любила. Поэтому, не испытывая перед ней угрызений совести, я полностью занимался своими любимцами.
Моя прислуга была причастна к моим безобразным существам, не меньше меня. Ежедневно все служанки, а их было более полсотни, стирали для моих существ, готовили еду им и убирались в Западной части замка, где они жили.
Я нанял множество строителей, чтобы те обустроили эту часть замка, также они сделали ограду возле замка, чтобы те могли гулять и дышать свежим воздухом. Каждый месяц они строят очередные мои прихоти. С каждым днем я старался придумать им какие-нибудь развлечения, новые постройки. Я очень огорчался, что мои милые неприглядные создания спят в общих спальнях, так как на моих двухсот чудовищ не хватает отдельных спален. Также я очень боялся, что они будут разочарованны тридцатью ваннами с туалетными комнатами. Но вскоре я с облегчением заметил, что многие из них пользуются только туалетами, но не унитазами.
Также у них были доктора, специально привезенные мною, которые согласились оказывать им медицинскую помощь, конечно же, в тайне от всех.
Я построил уродам сцену, гримерную, - это была моя прихоть. За колоссальные деньги я уговаривал певцов, актеров, танцовщиц и прочих деятелей культуры обучить моих уродов разным видам искусства. Мои чудовища от моих идей кричали, прыгали от восторга. Я закупил краски, мольберты с многочисленными рулонами бумаги; покупал платья, обувь, различные ткани для них. Я пытался сделать каждое существо счастливым. Многие из них освоили уроки чтения, счета, чистописания. Самые способные и с не слишком отталкивающей внешностью ходили и по Восточной части дома, помогали со стиркой, на кухне, в саду, - везде, где могли чем-нибудь помочь.
Я хочу сказать несколько слов о них самих. Все они жалкие потрепанные своими мучительными, почти все цирковыми жизнями уроды, подобранные мной. Многих я покупал, но тех, кого я выкрал, поздней становились моими любимчиками. Потому что это правило: самый ценный урод, коронный номер цирка – не продается.
Я помню мой самую первую покупку. Я решил сводить жену в цирк и увидел его на арене цирка – худощавого бледно-зеленого юношу в возрасте 23 лет, у которого на лбу была неживая голова девочки-близнеца. Эта голова развивалась вместе с мальчиком, по его словам, но к 6 годам она перестала созревать, так и оставшись головой маленькой девочки. Юношу выкрали из дому циркачи в возрасте десяти лет. Я не собирался начинать собирать подобную коллекцию, но будучи обеспеченным здоровым человеком, я решил избавить от страданий этого юношу и выкупил его у директора цирка. Мигель, так звали мальчика, был рад тому, что он не один такой, когда я в дом привел сиамских близнецов, тоже страдавших от своего уродства, подобранных мною из детдома. После я не мог остановиться; я регулярно ходил в цирки, по разным увеселительным заведениям, подбирал уродов. Я сначала сам боялся их, не говоря о чувствах жены и прислуги, брезгливо одергивал руки, пугался их изуродованных тел, но потом привык.
У меня рос сын Гектор, он был очень болезненным замкнутым мальчиком. Я восторгался его своеобразной красотой. Его бледность(он страдал аллергией на солнце) вызывала в нас смутные ассоциации с вампиром. Его губы казались чересчур темными, и верхняя губа, по необыкновению, была больше нижней. Моя мать называла своего внука уродом, и я усмехался ее неведению об истинном уродстве, а потом много бессонных ночей я успокаивал сына, рассказывая сыну о безобразных чудовищах, обитающих на нашей планете. Но как можно рассказать десятилетнему сыну о второй жизни отца, безобразной и уродливой, скрытой каменной стеной.
- Боже милостивый, Боже, помоги! – молилась, рыдая, моя жена. – Моего сына сглазили при рождении, за что меня так наказывать! Не я виноватая, я, как и любой человек, грешна; признаю, вина моя в том, что полюбила дьявола, больного извращенца. Какой стыд! А если люди узнают об этом доме, о его позоре, ах! – Реджина судорожно теребила подол платья.
- Прости, я не приду сегодня ночевать, дорогая, - влетел я в комнату, моя одежда была вся запачкана кровью, - я пришел предупредить, роды у Юноны, - резко развернувшись к выходу, я остановился сказать, что люблю ее. Но, обернувшись, я заметил, что она в обмороке и молча вышел из комнаты.
Юнона – это молоденькая девушка с двумя нормальными ногами и двумя крошечными ножками, которые безвольно болтались. Если бы не ее атеизм, она бы была очень хорошенькой девицей. Ее детскому милому бархатному личику позавидовали бы многие красавицы мира. Она – дочь уличной женщины, которая не хотела дочь, а с таким уродством тем более. Юнона была хрупкой и романтичной. Она так рада была моей с ней встрече. Она мне действительно нравилась, и она, проведя со мной ночь, забеременела. Она хотела малыша, и я ей в этом не отказывал. Юнона уже полюбила своего ребенка и дала ему имя – Саша. Оно подходило и для девочки и для мальчика.
Но, к всеобщему горю, Саша родилась мертвой. Юнона рыдала и я с ней вместе. Я с запачканными кровью руками и она, мы вместе, сидя возле мертвого тела, оплакивали безжизненное тело девочки, безнадежно заглядывая ей в лицо. Скорее всего, в моем сердце дышало облегчение, а не скорбь. На этот раз меня пронесло.
Всю ночь я провел с Юноной. Я утешал ее, но тщетно. На рассвете, когда она подумала, что я заснул, Юноночка всадила себе в сердце нож. Я решил ей будет так проще. И мне тоже. В седьмом часу утра я вышел из комнаты, где находились два женских трупа, и направился в комнату к другой очаровательной девушке – Риме. Она не была уродом, люди просто считали ее ведьмой. Она была огненно-рыжей, ее волосы были очень густыми и достигали в длину 4 метра. Ее коса, если я ей ее заплетал, была подобна канату. Ее черные огромные глаза на бледном исхудалом лице казались зловещими, безумными. Ее пухленькие губки любили кривиться в улыбке от моих неостроумных шуток, часто сказанных по глупости и смущенности моей при столь странном создании. Она была порочной, безнравственной; ее вольные шутки заставляли краснеть не только меня. Однажды обстоятельства заставили мою жену наведаться в логово моих троллей. Найдя меня, я был готов провалиться сквозь землю от стыда: я проиграл в карты Риме и она заставила меня запутаться в ее волосах и изображать бедную муху, попавшую в сети паука. Я лежал на полу в море рыжих волос и наслаждался каждой столь сладостной минутой, а Рима сидела на подушке и делала вид, что читает. Когда Реджина пробралась в спальную моей Рыжей, она закричала, стала неуклюже пробираться ко мне, пытаясь мне помочь, сама путаясь в волосах Римы. Я смутился, я не знал что сказать. Я онемел. А она, сначала испугалась, ошарашено взирая на мою жену, а потом залилась звонким смехом, аж бриллиантовые слезы сыпались из ее глаз от веселого дерзкого хохота. Я, оправившись от первого шока, тоже неожиданно засмеялся. Реджина, поняв, кто здесь лишний, освободившись от рыжих кудряшек моей подруги, со слезами бросилась вон из комнаты. На мгновение мы перестали смеяться, как-то смешливо бросили друг другу недоумевающие взгляды и снова взорвались от хохота.
Я ее любил. Я увядал, а она только начинала расцветать. Мне было 45, когда ей едва исполнилось 19. Она была весела, обаятельна, шутлива. Лишь ее чрезвычайная худоба и бледность не придавали ей той оживленности, беззаботности, которой требовал ее характер. Правда, иногда, когда мы лежали в постели, когда я целовал ее глаза, шею, губы, едва заметный румянец появлялся на ее лице.
Она была очень изящной и талантливой; она меня любила, поэтому и пошла за мной в этот чудовищный мир. Я не знал, откуда она. Встретил на улице ее, остановился и смотрел на нее долго, и мучительно осознавая, что она не моя. Но вскоре таковой стала, она, моя Рима.

* * *

Мой Гектор созревал, рос замкнутым, созерцательным и задумчивым ребенком. Будучи юношей, он меня спросил красивый ли он или нет. Он мечтал стать художником, потому что больше всего на свете он любил и ценил красоту. Он обожал рисовать людей, но когда он говорил, что ему не хватает натурщиков, я усмехался сквозь усы. Ему 13, и я решился, было начать разговор, после которого рискну ему рассказать о моем секрете. Но не вышло.
- Гектор, сын, ты прекрасен.
- Я урод. Мне мама так говорит. Она права?
- Нет, не слушай ее. Ты конечно, особый, в этом вся красота. Не каждый может понять истинную красоту человека. Их всего две: наружная и внутренняя. Какая тебе предпочтительнее? А? Гектор?
- Не хочу стареть, ненавижу твои и мамины морщины, вы гниёте! Ваши тела дряхлые, страшные. Папочка, я не хочу становиться стариком, пожалуйста! Ну, папочка, умоляю! Сделай что-нибудь с этим…- он разнервничался и истерично заплакал навзрыд. Он закрыл лицо руками, и горячие слезы потекли по щекам, рукам. Я обнял мальчика. Он был слишком чувствительным. Мой сын был слабым и беспомощным, как барышня, что меня весьма разочаровывало. Гектор, схватившись за мой воротник, обратил заплаканное лицо на меня и, всхлипнув, шёпотом произнес. - Я умру прежде, чем начну стареть, - и он убежал.
Никто из нас и не думал, что эти слова станут пророческими.

* * *
- Я тебя люблю, - я обожал лежать в волосах Римы.
- Глупый, это не правда, - мурлыкала мне в ухо она. Мы, оба нагие, обдумывали наш новый проект – постановка Ромео и Джульетты. Не сложно было догадаться, что я был Ромео, а Рима моей…
- Фрэнк! Фрэнк! ФРЭНК!!! – наши мечты в мгновение растворились, когда услышали голос моей жены, ее срывающийся и полный отчаяния голос. Она на глазах рассыпалась, а все из-за меня. Старуха.
- Фрэнк, ты здесь? Открой! – Реджина знала в какую дверь надо стучать. Мы с Риммой наспех оделись. Она натянула на себя театральную ночную сорочку. Моя рыжая смеялась и лукаво поглядывала на меня, пока я натягивал брюки.
- Реджина, милая… - я расплылся в улыбке, открывая ей дверь. Рима сидела, на кровати и читала сценарий, скинув бретельку сорочки с плеча и вызывающе лизала свои плечи . – А мы тут репетировали… - начал я растерянно.
- … постельную сцену, где Ромео и Джульетта… ну, того… вы понимаете? – продолжала Рима. Она явно хотела задеть Реджину за живое.
- О, Фрэнк, как ты мог связаться с этой публичной девкой? Черт бы тебя побрал! Тебя и всю твою свору этих Уродов! – взвелась она.
Рима рассмеялась.
- Пожалуйста, Реджина, будьте прокляты, будьте столь добры оказать мне эту услугу!
- Ведьма! – закричала жена, и вдруг, схватившись за сердце, ее тело начало извиваться в судорогах.
- Мило… мило, мило… - задумчиво произнесла Рима, боясь пошевелиться. – Это не я, если что…
- У нее сердце слабое… - Тоже, не двигаясь, серьезно изрек я.
Риме было страшно. А вдруг…? Нет, этого не может быть. Рима истерично заплакала, дергала себя за волосы, пытаясь сделать себе больно.
- Тсс, успокойся, - шептал я, особо и не пытаясь утешить ее.
Реджина крайне побледнела. Она была без чувств.
- Прости, солнце. Мне надо, - я не знал, что говорить и вышел, взяв на руки жену.
- Вали! – бросила мне Рима. Я едва видел ее лицо, оно полностью было скрыто за рыжими локонами.
- Дьявол! – я, не осознавая ничего, бросил на пол жену и, взволнованный, кинулся в мою бездну рыжести, кудряшек, к моей Риме, сладострастной, открытой лишь для меня в тот момент. Она грубо прильнула ко мне, прижалась к моей груди, а потом посмотрела на меня невинным детским взглядом. Она раздела меня, и когда сама начала неспешно снимать с себя сорочку, уже оголив живот, в комнату вбежал перепуганный и ошарашенный ребенок мой. Гектор. Рима, быстро стянув с себя сорочку, поманила его к себе. Мой тринадцатилетний ребенок был в шоке, он не мог произнести ни слова. И неизвестно еще отчего: или от чудовищ, встретившихся ему на пути, так как я уверен, что он побежал за матерью, чтобы навестить меня; он впервые здесь очутился, то ли от обнаженной моей любовницы. Гектор упал в обморок.
- Замечательный ребенок, - затрепетала Рима, наклоняясь к Гектору и слегка дотрагиваясь до груди мальчика своей грудью.
- Отойди! Это мой сын – Гектор, - возмущенный, я отстранил свою голую рыжую от сына.
Рима обиделась. По ее виду, я ясно понял, что она его захотела. Я всегда умел прочитать в ее глазах, о чем она думает.
- Не трогай сына! Он чистый… - я ее упрекал, ругал за грязные и непристойные мысли на счет моего Гектора. Дело, как позже я осознал, было не в Гекторе, а в том, что я Риму ужасно ревновал. – Я здесь!… трогай меня… - задыхаясь, прошептал я.
Она смотрела то на меня, то на сына, растерянно и казалось какой-то потерянной.
- Я к нему и не притронусь, если он сам меня не попросит… теперь… уходите, - она тоже понизила голос до шёпота. Она одевалась и пыталась расчесать свои волосы.
- Да, - сухо ответил я, беря на руки сына.

* * *

- Папочка, они мне нравятся, честно! – он говорил мне честно и откровенно, он не умел врать! Гектор прямой и искренний. Я обнял его и поцеловал в лоб. Он смутился. – Не надо… я хочу тебе там помогать.
Мы с ним беседовали о них, о моих чудовищах. У него сначала был шок. Он полюбил их всех. Хоть он и ненавидел всяческую некрасивость, это потому, что она была от него далеко, она была для него тайной. Она была ему неизвестной и от того столь страшна. Но когда он ее потрогал, ощутил, увидел близко от себя, он в некрасивости нашел изюминку, это невозможно и парадоксально – он отыскал в ней красоту. Он чувствовал себя среди моих чудовищ прекрасным, идеальным, красивым…
- Я хочу видеть их, дружить с ними. Мне кажется, что я их… наверно… полюбил… - нерешительно начал сын. – Мне их очень всех жалко, они все, наверное, разобиженные на мир… ну, за их… уродств…
- Атавизмы, - поправил я.
- Да, папочка. Я пошел за мамой. Она была в бешенстве, что ты сегодня не спал с ней…
Я засмеялся. Какой это непорочный и чистый ребенок!
- Правильней сказать – не ночевал дома…
- Нет, папочка, - как можно мягче попытался сказать это Гектор. Он смотрел на меня своими зеркальными черными глазами, взяв мою руку в свои, и ласково теребил ее. – Она говорила, что хочет чтобы ты с ней спал, что ты редко ублажаешь ей.
- Да, я ее не удовлетворяю, - вскричал я. – Я не могу, слышишь, не могу! Я ее не любил, не люблю, а буду всегда любить только… - я осекся. – Извини, сорвался…
- Рыжую, - закончил за меня Гектор. В его глазах и словах не было упрека, а лишь тусклая и непонятная задумчивость и нежность. Его глаза увлажнились.
- Ты меня любишь? – вдруг он спросил.
- Сын! Конечно, люблю больше всего на свете?
- И больше Рыжей? – он задал мне сложный вопрос. Гектор пристально вглядывался в мое лицо, что меня всегда раздражало.
- Ты сын, ты часть меня! Я люблю тебя отцовской любовью, я к тебе очень привязан…
- А если бы твоим сыном был другой мальчик, ты бы его любил?
- Но мой сын – ты!
- Ну а если предположить?
- Конечно, любил бы его, ведь он был бы моим сыном…
- Вот, - его глазки засверкали, ну прямо девчонка! – Ты меня любишь из-за привязанности, из-за обязанности любить меня! Меня любить – чувство долга. А Рыжая?! Она тебе не родственница, ты ее честно полюбил, не обманывая себя, сам ее выбрал! А сын какой родится, таким его и надо любить. А Рыжую ты любишь честно для всех и для себя, ты ее сам выбрал, сам! Я привязан к тебе, но я тебя не люблю! Я бы хотел другого отца, более… нет! Прости, ты лучший, лучший! Это я так сказал, не подумав. Я просто хотел представить себе отца, которого бы хотел, представить себе идеального отца, но получаешься ты, опять ты! Странно, но все лучшее у меня, это не просто, потому что мое, а потому что честно у меня многое лучше, чем у других! Моя собака Сара, она же самая красивая среди собак моих немногочисленных знакомых и друзей. Они спрашивали, какая собака мне нравится из их? А мне стыдно признаться, что моя Сара лучшая! – он уже срывался, дрожь пробегала по всему его телу. Он такой слабый, беззащитный… глупый.
- Я же не виноват в этом, но мне не верят, говорят, что, мол, я лишь хвастаюсь и так говорю потому, что оно мое. Но это не так! – он истерично расплакался. Девчонка! – А как доказать, что я прав, люди все такие упрямые! Я чувствую себя таким беззащитным перед ними! ... – Он больше не мог не сказать ни слова. Начались судорожные рыдания, часовые мои безуспешные утешения. Частые подобные его сцены действовали мне на нервы, но я не показывал ему этого. Он и так чувствовал себя жалким, ничтожным. Черт возьми! Он хотел ее увидеть, может и полюбить. Соперник, ранимый и сентиментальный мой Гектор!

* * *

Он с ней познакомился, рассеянно и смущенно. Она лишь смеялась его скованности и застенчивости. Она не сказала ему своего имени, потому что ей нравилось, когда он стыдливо называл ее Рыжей. Она умилялась моим Гектором, она упросила, чтобы он сыграл вместо меня Ромео. Я долго не соглашался, но в конец согласился. Гектор заливался краской при мысли, что будет перед публикой признаваться в любви ей, его, нет, моей Рыжей.

Я, как и прежде, проводил ночи у моей Рыжей. Все мои двухголовые и трехногие друзья заметили это. Я, как раньше бывало, также проводил ночи у некоторых прекрасных чудовищ. Одна из них – Афина. Я забыл сказать, что здесь, в их царстве, они с моей помощью придумывали себе имена, сказочные и красивые; пусть хоть что-то в них будет прекрасно! Эта Афина тоже была украдена мной из цирка. У нее был сзади хвост, кошачий хвост. Она так его любила, она не считала себя безобразной уродкой, напротив, считала, что все здешние люди прекрасны, своя индивидуальная отличительная черта, свойственная лишь им. Она была прекрасным философом, любила рассуждать и созерцать, наблюдать за другими, оценивать их поступки. За это она меня и удостоилась. Она хороша была, и не только из-за того, что я хотел помучить и заставить Риму ревновать меня к ней, в правду, она оказалась прекрасной любовницей. Она очень красиво танцевала, иногда хотела меня ободрить, начинала шутить, весело смеяться, даже придумала танцевать со своим хвостом, что меня очень радовало. Я не хотел, чтобы они чувствовали себя жалкими, никому ненужными. Я целовал ее всю, с головы до хвоста, когда к нему привык. Я часто сначала испытывал к моим зверям отвращение, к их искаженности, атавизму, но со временем привыкал. Я любил им всем угождать, показывать, что они такие же люди, как и я, хотя иногда брезгал ими.

* * *

Я шел к Риме поздно ночью, Реджине было плохо, но она заснула и я пошел к своей. Но возле двери я остановился и начал вслушиваться и глядеть в замочную скважину.
- О, Гек, ты лучший. Такой красивый, невинный, чистый. А я вот тебя порчу! – кокетничала с Гектором моя развязная Рима.
- Не правда, вы меня учите, - смущенно улыбнулся сын. Каким он все-таки красивым был в те мгновения.
- Я такая развязная, раскрытая, но не такая как ты, ты чистый, а я запачканная, - невесело улыбнулась ему Рима, и посмотрела в глаза.
- Вы такая хорошая, вы меня учите. А я замкнутый, не могу вот так, как вы! Я в Вас это очень ценю, - он взял ее ручки в свои. Боже, какой он божественный ребенок. Ему едва исполнилось 14!
- Я тебя научу, - она засмеялась и крепко прижала его к себе. Он поцеловал ей ручки. Какое наслаждение читалось в его глазах!
Они посмотрели друг другу в глаза, сидели на полу и улыбались. Он, как и я, полюбил путаться в ее волосах. Паршивцы… а где мое место?... его нет, я не пойму… я не помню запах твоих рыжестей, дорогая. Забыл.
Хотя какая ты дорогая? Ха, дешевка!
-Я Вас Лю-БЛЮ! – отчаянно выкрикнул Гектор, нервно бегая глазами по телу красавицы. – Люби, сколько влезет, - насмешливо фыркнула Рима.
Проститутка, сбежавшая от своих хозяинов в мой дом, к этим мерзким уродам, которые сейчас там, внизу, танцуют вальс. Калеки…
-Папа Вас тоже любит, - тихо сказал Гектор.
-Пусть, - равнодушно пожала плечами она.
- Нельзя так.
-Мож-но. МО-жна! – дурашливо закивала головой Рима, она дала легкую оплеуху мальчику и поцеловала его макушку.
- Что Вы делаете? – обиженно спросил он.
- Я здесь Царица! Я, именно Я, диктую правила моей игре – твоей любви.
- Вы плохая, - его глаза заблестели. Он начал выпутываться из ее волос.
- Сегодня я такая, завтра буду другой…
- Я ухожу.
- Уходи, но завтра, этого не миновать… ладно, я…

Недомолвки, дети! Я понял, что надо мне уходить, иначе Гектор меня застанет за этим грязным делом – подслушиванием-подглядываением. Я не понял, о чем она говорила. Завтра приду – посмотрю.
Я быстро спустился к моим любимцам. С одной из них – Жоржиной, многососковая шикарная мадама, любящая вуали и бесчисленные украшения на своих больших красных ручках, с ней я танцевал польку. Все-таки, к сожалению, я всегда осознавал, что я специально начинаю быстро ходить, двигаться проворно и легко, прыгать- бегать, показывая, что я самый сильный и самый лучший, человек, которому надо завидовать. Такой маленький каприз. Я, как худой человек, который подчеркивает свою худобу, находясь в обществе толстых. Я знаю, что ноги и руки у меня, как у каждого от Бога или от другого менее известного создателя, что я – как все. Но для них, для этой чистой дряни – я есть Бог, творец, создатель. Я та самая ходячая икона, на которую они должны молиться. И, поверьте, они молятся! Я - лучшее, что было с ними, а они – лучшее, что было со мной. Я их люблю, люблю с издевкой, с насмешкой. Но люблю этих глупых существ. Они – не люди, это точно, это подраздел человеческого вида. Подвид. Они сплотились в семьи – в жен и мужей, родителей и детей, сестер и братьев. А я прихожу в их дома( каждой семье выдаются комнаты рассчитанные на определенное количество человек), меня там любят и встречают радостно, а я ласкаю их жен, совращаю их дочерей, и все умиляются тому, какой я добрый и отзывчивый. Но, увольте, мне их жалко. Я двулик и для них, и для себя. Я ночами их люблю, совращаю, удовлетворяю свои первобытные потребности, при этом я жалею их, восхищаюсь их счастьем, стойкостью и оптимизмом, хочу делать им добро. Но зверь, спрятавшийся в моей душе, ненавидит их.

* * *

О, Рима, моя любимая Рима. Я тебя люблю! Люблю! А ты влюблена в моего сына… А влюблена ли? Ты не умеешь любить. А если не умеешь любить, лишь наслаждаться порывами чужой любви, то зачем тебе жить? Мой рыжий черт…
Проведя ночь с моей прекрасной Жоржиной, я решил навестить Риму.
- Здравствуй, Рима, - я поцеловал ее, пытаясь ощутить на ее губах вкус чужих предательских губ. Но их не почувствовал.
- Здравствуйте, сэр, - аристократически холодно поклонилась Рима, протянув мне свою восхитительную ручку. Она хотела со мной играть – ее глаза были веселы и игривы. – Прекрасная погода, сэр!
- Да, восхитительная, мамзелька моя, - ее прекрасные глаза топили меня, топили. Я решил сразу распускать руки – хотелось ее сразу, сразу! Я обнял ее талию, но она начала извиваться всем телом, пытаясь вырваться. Но тщетно. Я взял ее в руки, начал страстно целовать – глаза, носик, лобик, щечки, губы. Ручки, плечики, ножку…
Она заплакала.
- Ты что, дурочка? – я остановился. Она была такой печальной, грустной. Я понял, - она хотела грусть спрятать за маской веселости. Но в чем дело?
- Мне … меня тянет на кладбище, хочу погулять по кладбищу, сходишь со мной. Мне страшно, - ее блестящие глаза пристально смотрели на меня каким-то недобрым огоньком. В ее глазах читался страх.
- Д-да, сейчас? – спросил я, нежно поглаживая ее головку.
- Сию минуту, - она резко поднялась, заплела волосы и мы пошли.
Шли мы молча.
- Зачем мы сюда пришли? – я беспокоился за нее.
- Хочу… привыкнуть, - прошептала она и снова начала плакать. Она так прекрасна! Если бы она только шутила, играла одну из своих многочисленных ролей, я бы взял ее сейчас же, здесь, на любой из этих могильных плит.
- У меня предчувствие, я скоро буду здесь, под землей лежать, гнить… Как страшно, как страшно… - она растерянно озиралась вокруг, пытаясь, наверно, найти того, кто ее убьет. – Но все-таки кажется, что я просто рассыплюсь, ведь зачем мертвому тело?!
- Ты меня похоронишь? Хорошо? Несмотря ни на что? Ведь если меня не похоронить, я свой дух не успокою, он не успокоиться сам, будет ходить здесь, по замку, всеми ненавидимым и устрашающий, хотя ведь привидения … они не специально, да? Или это единственное развлечение, которое будет там, в загробной жизни, - пролепетала моя девочка, испуганная и… обреченная. – Я такая глупая, но мне страшно, очень. Может быть, ко мне смерть придет с невыносимой болью, с агониями, может, мне самой себя убить, повеситься, да? Да, так лучше будет, думаю…
- И не вздумай! – закричал я. Все-таки я ее любил сильно, с пылающей в моем сердце страстью. Я понял, что боюсь ее потерять. – А как я? Как мне без тебя?
- Просто, - холодно она это сказала, очень холодно. – Пойдем домой, не буду вешаться – боюсь.
- Ты любишь меня?
- Да.
Наступило молчание. Подходя к замку, я снова задал вопрос:
- А Гектора, значит, ты не любишь?
Я специально задал так вопрос, чтобы она сказала это слово:
- Люблю.
Какое это слово странное. Сказано мне, в глаза, но не обо мне. Но из ее уст.
- Гектора любишь, а меня?
- Тоже, - она краснела. Моя распутница стеснялась говорить искренние слова любви. А те слова, в порывы страсти, были ложью, фальшью? Это плохо. Сколько сладких слов было сказано ее шепотом, милыми красными губками…
- Я пойду к себе – я не ночевал дома… то есть, с женой, - мы попрощались.
Ненавижу их обоих! Предатели! Я прослежу за Гектором. Сегодня что-то будет.
Я был в главном зале с моими питомцами и увидел силуэт сына, бегущего в покои Риммы. Я пошел за ним.
Он вошел. Я занял свои наблюдательный пост. Мне стало интересно – неужели в те часы, что мы любовались друг другом, своими открытыми телами, никто ни разу не догадался подсмотреть за нами?
- Гектор, это восхитительно! – Она оставалось грустной, и ее грусть лишь делала ее более прекрасной и чудесной, такой неземной, непорочной. Но это совсем не так. Невольная маска.
Гектор нарисовал ее портрет. Он был мало похож на нее внешне, но характер и настроение передал точно - картина был наделена веселостью и насмешливостью, свойственной Риме.
- Тебе нравится? – краснея, спросил Гектор.
- Очень! – она подала ему обе ручки. Он начал их целовать. Целовал каждый пальчик, ладони, целовал до локтей. Рима умиляли его поцелуи.
- Гектор, мне кажется, что сегодня последний день в моей жизни. Я хочу попробовать тебя, пожалуйста, мне это так надо! – она встала на колени перед ним и начала целовать его нагие стопы.
- Встань, пожалуйста, я – весь твой, весь, сколько хочешь! Только не грусти. Я счастлив только, если ты счастлива! Честно, честно!
Он дрожащими, трепетными своими детскими пальчиками снимал с нее одежду, а она – умелая, изящная, с него торопливо, лишь слегка краснея.
Она засмеялась, запутав в своих волосах Гектора так, что тот был прижат к телу Риммы и не мог сделать ни шага назад. Он невинно целовал ее обнаженные плечи и шею, а она вцепившись в его спину, прижималась к нему все сильней и сильней.
- Я тебя люблю!
- Я тебя люблю!
А мне она в лицо никогда не говорила эту фразу! Я не могу, это выше моих сил – разглядывать эту голую бесстыдную парочку.
Дверь была открыта, как всегда. Она не запиралась. Я ворвался в ее комнату.
Они уже слились в одно целое, их лица светились страстью, бесконечной любовью, чувством неземной эйфории…
- Не смейте, паршивцы!- я прошипел, мои руки дрожали от злобы, ревности. Оскорбленной моей личности.
Рима уже была не здесь. Она отдалась Гектору. Она улыбалась. Гектор смутился.
Я схватил свечу со стола. Гектор понял, что я хочу сделать, и пытался отпрянуть от Риммы, но ее тесные объятия и ее волосы, сковавшие каждое его движения, не отпускали его. Гектор зарыдал, отвернувшись от Риммы, а она улыбалась, целовала его плечи, шею, спину.
Я бросил свечу. Ее волосы горели, огонь с каждым мгновением готов был захватить Гектора и Риму.
- Папочка, потуши! Умоляю, папа, папа!
- Гектор, я тебя люблю! – шептала Рима. – Я тебя люблю… я тебя люблю…
Я не стал дожидаться, когда они сгорят. Я вышел.
За дверью – крики, стоны… Гектора.
Многие вскоре почувствовали дым, а я ушел. Тела догорели дотла, и лишь я знал, что это – Рима и Гектор.
Реджина хотела, чтобы я горел в аду. Молилась, молилась, но ведь она меня любила. А я любил других, и Риму, и Гектора, поэтому не смог простить им предательства.
Пусть горит этот дом. Пусть горит весь этот сброд, мусор, все эти уроды, монстры. Моя жена и я с ней, также как Рима и Гектор. Она будет кричать, извиваться, а я буду целовать родное знакомое мне тело, буду шептать слова любви. Умирать надо бесстрашным и хорошим. Все лже-Ромео и лже-Джульетты умрут в этом доме. Кто спасется, те пусть вспомнят эту нелепую идею, ведь среди нас, их не было. Каждый добивался сумашедшего счастья дорогами, усеянными предательствами, равнодушием, изменами, ложью. Я переступал через всех, оставаясь равнодушным к мольбам и любви близких. Жены. Рима – путана, в ней лишь страсть и новые увлечения, без любви. Гектор – ребенок, эмоциональный падший ангел. Он любит, но без препятствий. Не отдавая себя всего, не меняя себя на близкую душу. Умирая, он отказался от своей любви.
Лишь жена была покорной тихой Джульеттой, которая спокойно любила меня, как полагается многие годы. Лишь в конце пути она сорвалась. Она ненавидела меня. Но любила.
Риму не закопали, не похоронила. Бедная, она никогда не найдет покой, ее прекрасное тело – пепел. И даже замка нет, по которому бы она ходила – бедная, бледная и устрашающая, таща за собой длинную и толстую, как кант, косу…

Моя мать увезла это письмо с собой в пансионат, за час до того, как я поджег дом.

[показать]