4.
Яна сидела на скамейке возле института, грелась на солнышке и вспоминала прошлое лето, стройку, стога в тумане, тусклый блеск воды в реке.
Шла весенняя сессия. Яна сдала последний экзамен и теперь ждала Митю – он никогда не ходил отвечать первым, предпочитая “золотую середину”. После экзамена они собирались пойти в кино, а вечером Яна обещала родителям привести Митю знакомиться: весь год они только слышали о нем, но ни разу не видели – он не хотел приходить к ней, как полагала Яна, от застенчивости.
Тут она увидела, что Митя с компанией парней вышел из институтских дверей и вдруг, поддавшись какому-то безотчетному импульсу, решила спрятаться за растущими позади скамейки кустами сирени, а потом, выскочив из-за них, испугать Митю. Глупейшая, если вдуматься, затея, но Яна не успела остановиться и уже стояла позади самого густого куста, ожидая, что Митя простится с друзьями и останется один – ждать ее. К величайшему ее смущению, вся компания уселась на скамью и закурила. Помимо своей воли и противно воспитанию, она стала свидетельницей разговора, который не предназначался для ее ушей.
Но деться было некуда...
“А на фотке он возле своей машины. Вишневый “Олдсмобиль”. На метр длиннее “Волги”, весь лоснится, а у хозяина от счастья рожа лоснится”,- услыхала она.
“Молодцы, кто уехал. А здесь что ловить? Машину, фиг, купишь – или воруй для этого или голодом сиди.”
“Ага, машину” Да на те бабки, что после института платить будут и так голодом посидишь, даже и мечтать о машине не сможешь.”
“А все, кто уехал, нормально живут. Ну, пашут, конечно, но все имеют.”
“Как будто дело в пахоте. Если есть, за что, всякий будет пахать! А здесь чего пахать? Что с этого поимеешь?”
“Значок “Ударник комтруда”!”
“Благодарность в приказе !”
“Уважение коллектива!”
Мальчишки наперебой острили, а Яна с ужасом думала, что будет, если они каким-то образом обнаружат ее. Позади нее была чугунная решетка ограды, выйти можно было только к скамейке, но как объяснить, почему она сидела в кустах?
Тут кто-то сказал:”Из нас только Митька может уехать.”
“Почему это?”
“Так уезжают только жиды. Штатники только их берут, да еще армян из Сумгаита.”
“Какой я тебе еврей, чего болтаешь? Я Смирнов, какой еврей?!”
“Зато у Янки фамилия, что надо – Фишбейн. Женился, взял фамилию жены и все хоккей.!
“Министр!”
“А что, неплохо придумано. Женись на ней, Митька. Девка она красивая, умная, учится хорошо.”
“Все контрольные за тебя делает.”
“Умная жена – это плохо. Жена должна быть дурой. Но красивой.”
“Главное – уехать. Потом и развестись можно.”
“Зачем? Можно и не разводиться. Чего там! Красивая баба, вкусная, наверное. Митька, а ну, давай, колись, ты ее уже попробовал? Как она, расскажи!”
“Он ее для учебы держит – курсовики, тыщи английские, конспекты...”
“Ну, женится – попробует. Главное, в Штаты попасть.”
“Не, парни, - Митя загасил окурок, - не, я на ней не женюсь. Я домой к ней поэтому не хожу. Ни разу не был. Она тащит, а я не иду. Знаете, с родителями познакомился – вроде бы, пообещал чего, а так... Не обещал – и все тут. В любовь играем, конечно, да она мне и нравится... и даже очень...но жениться...Нет! Я все время помню, что она еврейка.”
“Митька, да ты, оказывается, антисемит!”
“Кто? Я? Нет, я хорошо к ним отношусь. Но жениться? Исключенный вариант. На китаянке и еврейке жениться не смогу.”
“Дурак, чтобы уехать...”
“Но они, по-моему, и не собираются. Янка ничего не говорила.”
“Так ты же не свой! У евреев это четко – о таких делах говорят только среди своих. Ты в дом не идешь, значит чужой. Усек? Пока с папой-мамой не познакомишься, она с тобой только о книжках да музеях разговаривать будет.Воспитание.”
“А я тебя, Мить, понимаю. Я тоже не антисемит, но я даже и целоваться с ней не смог бы, не то что в постель...”
“Да чего там, все понимают. Но это и значит, что нам всю жизнь здесь сидеть в нищете, а эти жиды поуехали и живут в Штатах, как белые люди.”
“В Израиле тоже неплохо...”
“Ага, там война вечно, на фиг нужно!”
“Нет, парни, не хочу я всегда помнить, что жена еврейка. Уж лучше здесь...”
“Слушай, а зачем ты ваще с ней эту волынку завел?”
“Да в стройотряде еще началось. Девок всех расхватали, а эта одна, и вроде, ей никто не нужен. Я сам с собой поспорил, что моя будет. Там-то какая разница – кто?! На месяц, подумаешь! Ну, а вернулись, оборвать не сумел. Первое – красивая ведь, наших таких нет и не видел никогда. Сдержанная – не визжит, не хохочет, не курит. Что еврейки неряхи – вранье. Всегда мытая, чистая, пахнет хорошо. Не красится – не нужно ей, все цвета свои. Дешевая: ни подарков ей не надо, ни баров с дискотеками. Зато попробуй из трамвая выйди и ей руку не подай – позор для интеллигентного мужчины. А учится как? Сами знаете. Ведь, парни, я весь год отдыхал – все мне сделала, я только к экзаменам готовился. Курорт! Засосало....Да нам и нельзя на них жениться. Вот как она детей воспитает – ведь каждый сможет отнять у них все, что захочет, хоть игрушку, хоть кусок, а потом и посерьезней вещи. Умные будут, да, но битые, в трамвае затолканные, в коммуналке обруганные, из очереди выпихнутые. Нет, нам с ними нельзя. И хватит об этом, пошли, куда-то она делась, не придет, наверное.”
Компания дружно встала и пошла к воротам, и Митя ушел с ними и ни разу не оглянулся. Дождавшись, когда они вышли на улицу, Яна выбралась из-за куста и села на скамейку.
Ее трясло, внутри образовалась пустота, в голове шумело. Разве два дня назад не он, не Митя, смотрел на нее восторженным и влюбленным взглядом и шептал, что она лучше всех, другой такой нет, что он ее раб навеки? Она ничего не могла понять. Ах, зачем, зачем, она спряталась, зачем слушала, зачему услыхала?!

Многое стало понятно – и непроницаемые лица учителей при ее прекрасных ответах в школе, и легкое раздражение институтских преподавателей. Стало понятно, почему в классе она сидела с изгоем Ванечкой, а на дискотеках видела спины. Яна вспомнила, что ни разу не была в пионерском лагере – родители не хотели ее туда отпускать, они, вообще, с большой неохотой отпускали ее из дому одну, теперь понятно, почему. Даже в стройотряд она не была бы отпущена, если бы в деканате не пригрозили, что будут отчислять тех, кто не поедет.
Мама и папа берегли ее, как могли, как умели, от этих слов:”жидовка”, “еврейка”.
Долго они ее берегли, но сберечь не сумели. Эти слова, как камни, пущенные в спину, догнали ее и сбили с ног, пришибли. И от кого она все это должна была услышать? От самого дорогого после родителей человека – от ее Мити! Как жить дальше? Как сказать маме, что Митя сегодня опять не придет, что он никогда не придет, как объяснить ей, почему он не придет?
Сказать правду? То есть, дать понять родителям, что все их усилия уберечь дочь от незаслуженного презрения потерпели крах, что их самоотречение, вся их жизнь, были напрасны – не удалось им сделать доченьку, Яночку, счастливой. Врать не хотелось, да и не умела Яна врать, тем более – родителям – не было у нее до сегодняшнего дня в этом никакой нужды.
Раздавленная, сидела она на скамейке, потеряв счет времени, но так и не могла придумать, на что ей решиться.
Какая-то тень упала на ее лицо, и негромкий старческий голос спросил:”Можно присесть? Я не помешаю?”
Машинально она качнула головой и посмотрела на севшего рядом человека. Это был старичок, невысокий в неновой, но опрятной, одежде и сильных очках. Усевшись рядом с Яной, он сразу же повернулся к ней и сказал:” Я понимаю, что лезу не в свое дело, но выслушайте меня. Я вижу, что у вас беда, я даже догадываюсь, какая. Если вы захотите выслушать меня, я попробую помочь, может быть, получится. Но вы должны поверить мне, полностью довериться.”
Яна, как ни оглушена была она, удивилась.
“Как вы можете мне помочь? И почему вы думаете, что у меня беда, и почему считаете, что вам известно, какая?”
“Ах, деточка, я старый, много видавший еврей, и как же мне не видеть, что и вы принадлежите к нашему гонимому племени? Такая красивая девочка, и такое выражение лица! Видели бы вы себя со стороны! Ясно, что с вами стряслось что-то ужасное. А с еврейской девочкой только одно ужасное может произойти: кто-то сказал ей, что она жидовка. Ведь я прав, деточка?”