За дальней кромкою морей,
за стенкой снежного бурана,
где беспокойно спит Борей,
набушевавшийся допьяну,
где ночь глазастая глядит
бессонно и неустрашимо,
где Время вечное стоит,
а толща льдов неистребима,
где мрак и холод, и покой,
где неподвижность безысходна
под Млечного Пути рекой,
под небом северным бесплодным, -
туда живым заказан путь,
туда и птицы не летают.
Все моряки отлично знают:
там гибель, ледяная жуть.

Порой, зеленоватый свет
окрасит горизонт беззвучно,
и засвистит мороз в ответ,
и станет ясно: несподручно
в тот окаянный край тащиться
и в темноте увидеть тщиться,
что за напасть в ночи таится,
какого таинства завет...

Проходят вереницы лет....

Но где-то там, в дали бесплодной,
в ночи безжалостно-холодной
есть острова... Стекло и дым,
и запах яблок свеж и ярок -
всем новоприбывшим подарок -
юнцам и старикам седым.

Их ровно трижды пятьдесят,
тех островов, где изобильно
на ветках яблоки висят,
а время замерло бессильно.

Там - земли женщин. Как стройны
хозяйки островов, как статны!
Глаза спокойно-необъятны,
а косы светлые - длинны.
На блюдах золотых они
пришельцам яблоки подносят
и небесам хвалы возносят
за то, что так прекрасны сны:
их светлый радужный туман
нас в детстве дальнем окружает
и тайны мира обнажает,
и прелесть отдаленных стран,

где сладкозвучна тишина,
где водопад поет органно,
озера светятся до дна,
а жизнь свободна и пространна,
где Фродо с Артуром стоят
в траве по пояс над обрывом,
где все бессмертны и глядят
на нас без слез и без надрыва.