Это цитата сообщения Biograph Оригинальное сообщение

Природа и женщина – вот, пожалуй, главные действующие лица пастернаковских произведений. И если природа всегда на главных ролях и никогда не опускается до того, чтобы стать чьим-то фоном или иллюстрацией к событию, то женщине отведена пассивная роль. Она как бы лишена собственного голоса, за нее всегда говорит автор. Но зато и говорит он так, будто ему близко знакомы ее боли, печали и ее страдания. Будто взвалил он на плечи по неведомому порыву груз ответственности за всех обездоленных, попранных судьбой и жизнью женщин.

Пастернак всегда ощущал себя должником этих двух.

Природа безмолвно, всем многообразием своих черт и деталей, всей неповторимостью своих форм словно молила его о посредничестве. И он, внимая этим мольбам, щедро предоставил для нее страницы своих книг.
Женская доля воспринималась им всегда в ореоле страданий и мук.
Тут ему трудно было что-то изменить. Оставалось только жалеть и писать о женщинах так, чтобы они хотя бы знали - был на земле еще один человек, который страдал вместе с ними и за них.

Перечисляя главные формирующие события своей жизни, Пастернак упоминал показ в Зоологическом саду отряда дагомейских амазонок.
Первоначально отряд амазонок был выставлен в городском Манеже во время пасхальных праздников для развлечения публики, о чем сообщалось в объявлении "Московского вестника" от 3 апреля 1901 года. Газета писала, что дирекцией Манежа "выписан из Африки отряд амазонок, 48 женщин из племени дикарей Дагомеи, под предводительством главнокомандующих принцессы Мормона и Замба и военачальников племени принца Альфа и Мани".
Остается неясным, были ли это на самом деле женщины воительницы из охраны короля или только африканские актрисы. Но их выступление в Манеже имело такой успех у публики, что после пасхальных праздников, было перенесено на эстрадную площадку в Зоологическом саду, где для них была "устроена деревня дагомейцев и изображена их жизнь", как сообщал тот же "Московский вестник" 15 апреля.
Праздная публика глазела на заморскую диковинку, желающие могли тут же отведать блюда дагомейской кухни. А одиннадцатилетний Борис, увидевший это представление, связал с ним на всю жизнь ощущение женского страдания в оковах.

"... первое ощущенье женщины связалось у меня с ощущеньем обнаженного строя, сомкнутого страданья, тропического парада под барабан. ... раньше, чем надо, стал я невольником форм, потому что слишком рано увидал на них форму невольниц".

Другим формирующим событием, Пастернак называл страсть к ботанике, которая открылась впервые гимназисту младших классов на уроках природоведения. Гербарий собирался не столько по школьному заданию, сколько из потребности дать растениям имена. Он уверял, что имена растений, отыскиваемые им по определителю Линнея, приносили успокоение самим растениям. Как успокаивает ребенка название нового для него события или предмета. Название способно многое объяснить, пока мы дети. Другие вопросы, ответы на которые ищутся всю жизнь, приходят позднее.
Отблеском увлечения мальчика сбором гербария можно считать рисунок, подаренный отцу в честь 40-летия. На рисунке вы видите портрет отца, обрамленный не то кукурузой с пастернаком, не то еще какой-то растительностью, название которой уж точно была известна 12-летнему художнику. Обратите внимание на сходство портрета с натурой. Вот только глаза подвели. Но уметь рисовать глаза – это уже мастерство.

[показать]

В углу рисунка каллиграфическим почерком выведено: "Дорогому папе от Бори 22 марта 1902 г."


Много позже, будучи уже зрелым писателем, художником слова, Борис Пастернак так ответил на поставленный самому себе вопрос о том, что делает художника реалистом:
"Ранняя впечатлительность в детстве, - думается нам, - и своевременная добросовестность в зрелости".





ПОСЛЕ ДОЖДЯ

За окнами давка, толпится листва,
И палое небо с дорог не подобрано.
Все стихло. Но что это было сперва!
Теперь разговор уж не тот и по-доброму.

Сначала всё опрометью, вразноряд
Ввалилось в ограду деревья развенчивать,
И попранным парком из ливня – под град,
Потом от сараев – к террасе бревенчатой.

Теперь не надышишься крепью густой.
А то, что у тополя жилы полопались, -
Так воздух садовый, как соды настой,
Шипучкой играет от горечи тополя.

Со стекол балконных, как с бедер и спин
Озябших купальщиц, - ручьями испарина.
Сверкает клубники мороженый клин,
И градинки стелются солью поваренной.

Вот луч покатясь с паутины, залег
В крапиве, но кажется, это не надолго,
И миг недалек, как его уголек
В кустах разожжется и выдует радугу.


***
Ты в ветре, веткой пробующем,
Не время ль птицам петь,
Намокшая воробышком
Сиреневая ветвь!

У капель – тяжесть запонок,
И сад слепит, как плес,
Обрызганный, закапанный
Мильоном синих слез.

Моей тоскою вынянчен
И от тебя в шипах,
Он ожил ночью нынешней,
Забормотал, запах.

Всю ночь в окошко торкался,
И ставень дребезжал.
Вдруг дух сырой прогорклости
По платью пробежал.

Разбужен чудным перечнем
Тех прозвищ и времен
Обводит день теперешний
Глазами анемон.

***
Любимая – жуть! Когда любит поэт,
Влюбляется бог неприкаянный.
И хаос опять выползает на свет,
Как во времена ископаемых.

Глаза ему тонны туманов слезят.
Он застлан. Он кажется мамонтом.
Он вышел из моды. Он знает – нельзя:
Прошли времена и – безграмотно.

Он видит, как свадьбы справляют вокруг.
Как спаивают, просыпаются.
Как общелягушачью это икру
Зовут, обрядив ее, - паюсной.

Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто,
Умеют обнять табакеркою.
И мстят ему, может быть, только за то,
Что там, где кривят и коверкают,

Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт
И трутнями трутся и ползают,
Он вашу сестру, как вакханку с амфор,
Подымет с земли и использует.

И таянье Андов вольет в поцелуй,
И утро в степи, под владычеством
Пылящихся звезд, когда ночь по селу
Белеющим блеяньем тычется.

И всем, чем дышалось оврагам века,
Всей тьмой ботанической ризницы
Пахнёт по тифозной тоске тюфяка,
И хаосом зарослей брызнется.

ЖЕНЩИНЫ В ДЕТСТВЕ

В детстве, я как сейчас еще помню,
Высунешься, бывало, в окно,
В переулке, как в каменоломне,
Под деревьям в полдень темно.

Тротуар, мостовую, подвалы,
Церковь слева, ее купола
Тень двойных тополей покрывала
От начала стены до угла.

За калитку дорожки глухие
Уводили в запущенный сад,
И присутствие женской стихии
Облекало загадкой уклад.

Рядом с девочками кучи знакомых
Заходили и толпы подруг,
И цветущие кисти черемух
Мыли листьями рамы фрамуг.

Или взрослые женщины в гневе,
Разбранившись без обиняков,
Вырастали в дверях, как деревья
По краям городских цветников.

Приходилось, насупившись букой,
Щебет женщин сносить словно бич,
Чтоб впоследствии страсть, как науку,
Обожанье, как подвиг, постичь.

Всем им, вскользь промелькнувши где-либо
И пропавшим на том берегу,
Всем им, мимо прошедшим, спасибо, -
Перед ними я всеми в долгу.