Новосибирск, Центр медицины сна, ноябрь 2019 года. 2:47 ночи.
Игорь Дроздов, врач-сомнолог с восемнадцатилетним стажем, сидел перед монитором и смотрел на кривую, которая не должна была так выглядеть.
— Марина Сергеевна, вы меня слышите? — сказал он в микрофон, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Женщина на кровати за стеклом не пошевелилась. Датчики на её голове — целая паутина проводов — фиксировали фазу быстрого сна, ту самую, где обычно человек видит сны. Только вот амплитуда была не такая, как у всех остальных четырёхсот пациентов, которых он смотрел за карьеру.
— Она сейчас в глубоком REM, — тихо сказала лаборантка Оля, не отрывая глаз от экрана. — Но смотрите на альфа-ритм. Он не гаснет. Как будто она одновременно спит и не спит.
— Такого не бывает, — сказал Дроздов.
— Ну вот, — ответила Оля и пожала плечами, не как учёный, а как человек, которому не хочется спорить с реальностью в три часа ночи.
За два месяца до этого. Первая консультация.
— Марина Сергеевна, расскажите, что вас беспокоит, — начал Дроздов стандартным вопросом, каким начинал сотни раз.
Женщина — сорок один год, бухгалтер, обычная на вид, в вязаном свитере, с усталыми глазами — помолчала и вдруг спросила:
— А вы верите в то, что сон — это просто работа мозга? Ну, как вас в институте учили.
— Я верю в то, что можно измерить, — осторожно ответил он.
— Вот и я так думала лет до семи, — усмехнулась она невесело. — Пока бабушка не умерла.
— Расскажите.
— Мне было семь лет. Бабушка жила в Барабинске, это далеко, мы туда раз в год ездили. И вот однажды ночью мне снится — я иду по её огороду, а там всё в снегу, хотя было лето. И бабушка стоит у забора, машет мне, и говорит: «Иди домой, Мариночка, холодно тут». А потом я вижу — на её крыльце сидит наша соседка тётя Валя, вся в чёрном, и плачет.
Дроздов молча делал пометки, не глядя на неё.
— Утром просыпаюсь, рассказываю маме, а у мамы лицо белеет. Через час звонок из Барабинска — бабушка ночью умерла. Во сне, у себя дома. А тётя Валя — это соседка, которая её и нашла утром. В чёрном платке. Я его никогда не видела, этот платок, мне потом мама фотографию показала — с похорон.
— Совпадение, — сказал Дроздов, не потому что был уверен, а потому что это была его работа — не поддаваться.
— Конечно, — легко согласилась Марина. — Мне тоже так говорили тридцать четыре года. Я почти сама поверила.
— Почему «почти»?
Она посмотрела на него так, что он почувствовал себя студентом, а не врачом с дипломом.
— Потому что это было не в последний раз.
Разговор второй, неделю спустя
— Вы сказали «управлять снами». Что это значит конкретно?
— Это называется осознанные сновидения, вы наверняка слышали термин, — сказала Марина, доставая из сумки потрёпанную тетрадь. — Я веду дневник с двенадцати лет. Вот, смотрите.
Дроздов полистал страницы — даты, короткие записи, иногда рисунки.
— Тут не просто «я летала» или «я была в школе голая», как у обычных людей бывает. Тут — маршруты. Понимаете?
— Не совсем.
Марина вздохнула, будто устала объяснять это в тысячный раз и заранее знала, что её не поймут.
— Понимаете, доктор, все думают, что сон — это внутри головы происходит. Картинка, которую мозг рисует из воспоминаний, из страхов, из того, что ты вчера съел на ужин. И для большинства людей — так и есть, я не спорю.
— А для вас?
— А для меня — с детства — это было как… — она замолчала, подбирая слово, — как коридор. Я закрываю глаза, засыпаю, и есть момент, короткий, секунд десять, где я ещё я, но уже не здесь. И дальше я выбираю, куда идти.
— Выбираете куда?
— В разные места. Иногда это места, которые я знаю. Иногда — нет. Однажды я оказалась в городе, которого никогда не видела — узкие улицы, вода кругом, лодки вместо машин. Проснулась, забыла, как обычно забываешь сны. А через полгода муж повёз меня в отпуск, сюрприз. Венеция.
— И вы узнали её.
— Я узнала каждую подворотню, доктор. Муж думал, я шучу, когда я говорила, куда мы завернём дальше, ещё до того, как мы туда доходили. Но бывает и так, что города бывают другими...
— Это как?
— Такими, которых нет на Земле. Они находятся на другой Земле, то что существует параллельно с нами. Я поняла, что сны могут открыть двери в любые реальности.
Дроздов записал это в карту одной строкой — «пациентка сообщает о дежавю во время путешествия и страдает патологической выдумкой» — и сам почувствовал, что формулировка звучит неубедительно даже для него самого.
Ночь исследования. Та самая, с аномальным альфа-ритмом
Марина легла спать в 23:40. К часу ночи её мозг вошёл в фазу REM — быстрый сон, движения глаз под веками, обычная картина. Но альфа-волны, характерные для расслабленного бодрствования, не исчезли, как положено. Они наложились поверх дельта- и тета-активности глубокого сна.
— Это как будто два разных состояния мозга одновременно, — сказал Дроздов Оле, уже не скрывая, что у него по спине бегут мурашки, хотя он и не любил в этом признаваться даже себе. — Я такое видел один раз в жизни, у монаха-тибетца, в статье читал, не вживую.
В 2:51 Марина открыла глаза. Не резко, не как от кошмара — спокойно, будто вернулась с работы.
— Дмитрий Валерьевич, ваш отец, — сказала она в микрофон датчика, ещё лёжа, глядя в потолок, — он же в больнице сейчас, да?
Дроздов замер.
Его отец, восемьдесят три года, действительно лежал в кардиологии в тот вечер — это Дроздов никому в клинике не рассказывал, кроме одной медсестры, которая отпрашивала его на два часа раньше в тот день.
— Марина Сергеевна, откуда вы это знаете?
Она села на кровати, потёрла глаза, как обычный уставший человек после обычного сна.
— Я не знаю, доктор. Я была там. У него в палате. Он не спал, смотрел в окно. Рядом с кроватью — женщина в синем халате поправляла капельницу.
Дроздов позвонил в больницу в 3:10 ночи. Медсестра ночной смены, дежурившая в отделении, куда он звонил, подтвердила: да, в 2:50 примерно заходила поправить систему, пациент Дроздов не спал.
— Синий халат у неё был? — спросил он, и сам не узнал свой голос.
— Синий, — ответила медсестра с удивлением. — У нас все в синем, Игорь Николаевич, форма такая.
Разговор после, тем же утром, в кабинете
— Это можно объяснить, — сказал Дроздов, скорее себе, чем ей. — Вы могли знать, что мой отец болен. В регистратуре могли обмолвиться. Синий халат — это просто угадать, у нас правда все медсёстры в синем.
— Можно, — согласилась Марина. Она не спорила, не убеждала — и это раздражало его больше, чем если бы она настаивала на своей правоте. — Доктор, я не прошу вас мне верить. Я тридцать лет живу с этим и сама не знаю, верить мне себе или нет. Я просто иногда как бы нахожусь там, стоит только подумать о месте или человеке.
— Тогда что вам от меня нужно?
Она долго молчала, глядя в окно, за которым падал первый ноябрьский снег.
— Мне нужно, чтобы кто-то с приборами и дипломом сказал мне честно — это болезнь моего мозга, или я правда куда-то хожу, пока вы все спите. Потому что жить, не зная ответа, тяжелее, чем вам кажется.
Дроздов не ответил ей тогда. Не может ответить и сейчас, шесть лет спустя, когда я разговаривал с ним для этого материала.
— Я реалист, — сказал он мне. — Есть сто рациональных объяснений тому, что случилось той ночью. Совпадение с одеждой медсестёр. Возможно, она слышала мой разговор по телефону, я мог упомянуть отца при персонале, забыл. Мозг человека способен на удивительные вещи под наблюдением, это называют эффектом наблюдателя, отчасти пациенты подстраиваются под ожидания исследователя. Понимаете, мы люди существа фантазий. Мы искреннее можем верить в то, чего не было никогда, если нам про это долго будут говорить. — А необъяснимая часть? Как я узнала Венецию? А про бабушку? Дроздов долго молчал, прежде чем ответить.
— А необъяснимая часть в том, что я, зная всё это, за восемнадцать лет практики ни разу такого не встречал. Вот и всё.
***
Марина Соколова больше не приходит в Центр медицины сна — по её словам, устала быть подопытной без ответа. Работает бухгалтером, как и раньше. Дневник снов, по её признанию, ведёт до сих пор, каждое утро.
— Последняя запись какая была? — спросил я её при встрече.
Она достала телефон, пролистала заметки.
— «Была там же, где вода вместо неба. Кто-то знакомый шёл рядом, не разглядела лицо. Проснулась в 4:12».
— И что это значит?
Она убрала телефон и впервые за разговор улыбнулась по-настоящему.
— А вот это вопрос не ко мне. Это вопрос к тому месту, куда мы все уходим каждую ночь. Просто не все возвращаются с памятью о том, где были.
Как вам история Марины? Спасибо за внимание!