Непридуманные истории
- Рассказ
- Иером. Евтихий (Очкивский)
- Катастрофа
- Отче наш
- Одинокая фигура у Распятия
- Надежда
- Исповедь
Катастрофа Мужчина поспешно вошел в храм, когда уже шла Божественная литургия. Он тяжело дышал, будто бежал, и, казалось, не сразу понял, куда попал. Несколько человек обернулись на него, но тут же снова обратились к молитве. Мужчина остановился у самого входа, держась за косяк двери, и закрыл глаза. За полчаса до этого ему сообщили – его сын попал в реанимацию…
В то ноябрьское утро в областном городе было особенно промозгло. Первый снег, едва коснувшись асфальта, сразу же превращался в серую слякоть под колесами редких машин. Ветер задувал с реки, пронизывая до костей. Храм в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» стоял на пригорке, и его золотой купол, мокрый от дождя, тускло поблескивал в утренних сумерках.
Сергей Иванович Молчанов, водитель-дальнобойщик 52-х лет, в тот день вернулся домой очень злой. Рейс сорвался: фура встала намертво еще на выезде из города – что-то с топливной аппаратурой. Пока механики возились с ремонтом, пока ждал запчасть – драгоценное время ушло, а вместе с ним и хороший заказ. Он хлопнул дверью своей холостяцкой квартиры, швырнул ключи на тумбочку и уже собирался завалиться спать, когда зазвонил телефон.
– Отец, привет, – голос сына, Кирилла, звучал бодро, но с какой-то натянутой ноткой. – Слушай, я тут ремонт затеял, леса поставил. Одному тяжело, может, подсобишь?
Кирилл жил в частном доме на окраине города. Сергей поморщился.
– Некогда мне, Кирилл! – рявкнул он в трубку. – У меня работа!
В трубке повисла пауза.
– Ладно, понял, – тихо сказал Кирилл и отключился.
Сергей бросил телефон на диван. Внутри поднималось чувство вины. Но он тут же привычно от него отмахнулся: «Я же обеспечиваю их. Недавно деньги им отправил – что еще от меня нужно? Больше ничего им не должен!» И провалился в тяжелый сон.
Разбудил его новый звонок – часа через три. Высветился номер Ларисы – бывшей жены. Она не звонила ему годами, только сухо поздравляла с днем рождения эсэмэской. А тут – звонок. Он сразу понял: случилось что-то неладное.
– Сережа, – голос ее срывался, захлебывался от рыданий. – Кирилл… с лесов упал… голова… реанимация…
– Где он лежит, в какой больнице? – коротко спросил Сергей.
Лариса назвала городскую клинику. Дальше он не слушал. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги. Он бросил трубку, натянул куртку прямо на домашнюю футболку и выскочил на улицу.
Он шел, не разбирая дороги. Серые ноябрьские улицы, слякоть под ногами, мокрый снег за воротником. Мысль билась в голове одна: «Сын… мой сын…» Он не знал, куда идет. В больницу? Но что он там сделает? Будет сидеть под дверью и ждать, пока его пустят? Он привык решать проблемы силой и напором – на трассе иначе нельзя. Если колесо спустило – взял и поменял. Если двигатель забарахлил – разобрал и починил. А тут… тут он ничего не мог. Совсем ничего.
Ноги сами принесли его к храму. Дверь была приоткрыта, изнутри доносилось пение – негромкое, стройное, какое-то неземное. Сергей, сам не понимая зачем, шагнул внутрь – просто чтобы спрятаться от холода и дождя, а может чтобы перевести дух.
Отче наш
В храме было тепло и полутемно. Пахло воском и ладаном. Служба шла своим чередом. Сергей, прижавшись к стене у входа, озирался растерянно, не находя себе места. Иконостас мерцал золотом, лики святых смотрели строго и в то же время с какой-то непостижимой любовью. Он не понимал ни слова из того, что пел хор и возглашал диакон, но вдруг слух его уловил в общем потоке знакомые слова: «О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих… и о спасении их, Господу помолимся».
«Недугующих… страждущих…» – повторил он про себя. Это о Кирилле. О его сыне, который сейчас лежит в реанимации, опутанный проводами и трубками. Сергей поднял глаза на образ Спасителя. Строгий, но не суровый лик. Глаза, которые словно смотрят прямо в душу – в ту самую душу, которую Сергей всю жизнь прятал за броней грубости и напускного равнодушия.
Сергей не помнил, сколько простоял так, глядя в глаза Спасителя. Казалось, время остановилось…
И вдруг наступила тишина – такая глубокая, что стало слышно, как потрескивают свечи. А затем священник в алтаре возгласил:
– И сподоби нас, Владыко, со дерзновением неосужденно смети призывати Тебе, Небеснаго Бога Отца, и глаголати…
И весь храм, как один человек, запел:
– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…
Сергей вздрогнул. Эти слова он помнил. Бабушка, тихая старушка в белом платочке, учила его когда-то, в далеком детстве. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами друг в друга, и слушал.
«Отче наш…»
«Отче». Слово будто пронзило его. Какой он отец? Бросил семью, откупился деньгами, был занят только собой, своей работой, своей свободой. Видел сына раз в полгода, звонил по праздникам. А теперь Кирилл, возможно, умирает, и он, Сергей, ничего не может сделать.
«Хлеб наш насущный даждь нам днесь…»
Что он дал своему сыну, кроме денег? Давал ли он ему то, что действительно нужно – любовь, время, участие? Вспомнилось, как 10 лет назад на трассе он вытаскивал женщину с ребенком из горящей легковушки. Тогда он не думал о себе – просто разбил стекло и полез. Почему же для родного сына у него никогда не находилось времени?
«И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим…»
Его долг перед сыном казался непомерным. И он не может «оставить» его сам себе. Сергей вдруг понял простую и страшную вещь: он, возможно, впервые в жизни оказался в ситуации, которую не может «продавить» силой. В этом случае его напор, умение «решать вопросы» – ничто. Все, что он может – это просить о помощи.
Он опустил голову. По обветренному, продубленному ветрами лицу потекли слезы, смешиваясь с каплями растаявшего снега. Он не замечал их. Губы сами зашептали – хрипло, прерывисто, коряво:
– Господи… если Ты есть… если слышишь… помоги. Я не знаю, как… но я все исправлю… Только спаси моего сына…
Это не была молитва из молитвослова. Но это был крик души, вырвавшийся из самой глубины. И в этот момент что-то в нем переломилось. Он признал свое поражение и слабость. Признал свою вину. И с этой минуты он уже не был прежним Сергеем.
Фото: Надежда Тютикова =>>
Одинокая фигура у Распятия
После службы, когда храм опустел, отец Евфимий, выходя последним из алтаря, заметил одинокую фигуру у Распятия. Мужчина лет 50-ти, кряжистый, с коротким ершиком седых волос, стоял, опустив плечи. В больших мозолистых руках он мял мокрую кепку. Отец Евфимий – спокойный, немногословный священник с внимательным взглядом, подошел не сразу – дал человеку время помолиться.
– Мы скоро закрываем храм, – сказал он негромко. – Приходите на вечернюю службу.
Сергей поднял тяжелый взгляд. И вдруг заговорил – глухо, отрывисто, словно выдавливая из себя каждое слово. Рассказал все: о сыне, о разводе, о своем бессилии.
Отец Евфимий слушал, не перебивая. Потом, помолчав, произнес:
– Вы сделали самое главное. Перестали надеяться только на себя. Господь не случайно привел вас сюда. Молитва – это дверь. Вы начали ее открывать.
– Я не умею молиться, – хрипло ответил Сергей. – Я и слов-то молитв не знаю.
– А вы уже начали молиться, – мягко возразил священник. – Не слова важны, а сердце. Приходите. Будем молиться вместе. Постепенно научитесь. Но помните и другую важную вещь. Грех, – добавил он тихо, – словно камень, брошенный в воду. Круги расходятся далеко. Иногда они касаются и самых близких, особенно наших детей. По учению святых отцов, наши грехи отражаются на всем мире, не только на нас. На Суде Божием каждый понесет ответственность за свои личные грехи, но в этом мире мы терпим скорби как за свои грехи, так и наших близких и далеких.
– Да, я много нагрешил, – горько вздохнул мужчина. – Особенно после развода. Да и когда вместе жили – мира не было, одна ругань. Но что же делать? Неужели ничего нельзя изменить?
– Покаяние все меняет, – мягко ответил священник. – Покаяние – это не просто сожаление, а перемена ума и жизни. Начните с этого. Покаяние омывает от грехов. Следовательно, оно может, а часто и действительно избавляет и от их последствий.
Он протянул Сергею маленькую бумажную иконку Спасителя.
– Это вам. И запомните: «Для истинного покаяния не нужны ни годы, ни месяцы, а мгновение решительного поворота от грешной жизни к жизни во Христе».
Надежда
В больницу Сергей ехал, прижимая иконку в кармане к сердцу. Врач из реанимации нейрохирургического отделения вышел только через час и говорил сдержанно:
– Состояние стабилизировалось, отек мозга спадает, динамика положительная.
Еще он говорил о правильно подобранной терапии и надежде на выздоровление. Но Сергей верил: это не просто терапия. Это ответ на его первую, неумелую, но искреннюю молитву.
Он сидел в больничном коридоре на жестком стуле и смотрел на закрытую дверь реанимации. За этой дверью боролся за жизнь его сын. А он, Сергей, впервые за много лет просто ждал – без злобы, без раздражения, без желания все «продавить», ускорить. Он учился ждать и верить.
Исповедь
С того дня Сергей стал приходить в храм. Сначала – из страха: боялся, что если перестанет молиться, кризис вернется. Стоял на службах, не понимая многого: слова молитв были чужими, пение – незнакомым. Но сердце чувствовало: ему здесь нужно быть. Он вглядывался в лики с икон, вслушивался в чтение Евангелия, и постепенно страх сменялся потребностью. Он уже не мог не приходить в храм.
Настал день первой исповеди. Сергей долго не решался, но отец Евфимий сам позвал его после вечерней службы, когда храм почти опустел. Сергей встал перед аналоем с крестом и Евангелием, опустил голову и молчал. Слова не шли.
– Расскажите все, как есть, – тихо сказал священник. – Господь знает ваше сердце.
И Сергей заговорил. Урывками, путано, повторяясь. О том, как бросил жену с маленьким сыном, оправдывая себя работой. Как годами отделывался от них деньгами, боясь душевной близости. Как кричал на Кирилла, когда тот просил помощи. Он перечислял грехи, словно грязь вытряхивал из уголков души. Отец Евфимий слушал, не перебивая, лишь иногда кивал.
Когда мужчина умолк, священник накрыл его голову епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. Сергей вышел из храма с ощущением, будто с плеч сняли многопудовый груз. Он не стал сразу идеальным. Продолжал водить фуру, иногда срывался на других водителей, мог резко ответить. Но теперь у него появился ориентир – Христос. Он начал замечать людей: старушку, которой помог донести сумки, парня на трассе, которому уступил дорогу. Учился прощать и просить прощения.
Через три недели Кирилла перевели в общую палату. Врачи разводили руками: динамика удивительная. А Сергей, стоя в больничном коридоре, крестился неумело и шептал: «Слава Тебе, Господи».
А потом был разговор с сыном. Первый настоящий за много лет. Кирилл лежал в палате, бледный, с заживающим шрамом на виске. Сергей сел на край кровати, долго молчал, теребя в руках край халата.
– Сынок… – голос его дрогнул. – Прости меня. За все. Я… я не был тебе хорошим отцом. Боялся. Деньгами откупался. А ты… ты чуть не погиб из-за меня.
Кирилл смотрел в потолок. Молчал. Пауза длилась мучительно долго.
– Я не держу зла, отец, – наконец сказал он тихо. – Просто… я все эти годы не знал тебя. Ты всегда был где-то далеко. Я уже привык.
– Теперь я хочу быть рядом, – Сергей сжал его руку. – Если позволишь.
Кирилл повернул голову, посмотрел на отца. В его глазах стояли слезы.
– Позволю. Только… не исчезай больше.
Они обнялись – неуклюже, по-мужски. Первый шаг к примирению был сделан.
Через месяц Кирилл, еще прихрамывая, впервые переступил порог храма. Он пришел сюда вместе с отцом и они встали у иконы Спасителя рядом. Отец Евфимий, глядя на них, тихо улыбнулся и подумал: «Мы ждем от Бога ответа на наши молитвы, иногда даже чуда. И Богу нетрудно это нам дать. Но прежде Он ждет от нас покаяния».