Куда всё делось? Где три раза в день и бессонные ночи? Почему? Почему тогда мы могли, запершись в ванной, курить в полной темноте, рисуя огненные сердца и заниматься любовью на стиральной машинке, не беспокоясь, что окурки плавают в тазике с кипячеными носками?
Затянутая в шоколадного цвета плащик, ты задирала подбородок выше, чем любая из существующих королев, утверждая своё родство голубой крови спиртом из обычной кружки. Если ты ненавидела, то мухи на подоконнике ходили на цыпочках, если ты любила, то таял гранит.У тебя не было одного настроения на один день, как и не было дважды произнесённых фраз.
Ты, засыпая, врастала в меня, а, просыпаясь, сводила с ума. Капельки детских, пластмассовых бус и всё… всё, что заставляло забыть весь мир в восторге обладания абсолютной красотой.
Русалки дюжинами, в отчаянии, выбрасывались на берег, понимая, что никакая хирургия не поможет им стать такой, как ты, когда мы прижавшись к тёплому и лохматому, в водорослях камню, любили друг друга.
Ты опускала свою руку в сапфир стремительного альпийского ручья, и он взрывался тысячами искр. Hедотроги канарские кактусы, как псы, поджав иголки, рвали свои корни, в готовности катиться за тобой на верную гибель.
На мачте мёртвой и в броне лака "Вазы", взмывал невидимый флаг, и стучали деревянными башмаками души матросов, когда ты входила на палубу, а бронзовый Андерсен начинал сверкать весь, как блестят его колено и нос. В придорожной пивнушке Чехии, завсегдатаи втягивали свои пузаны, от чего их щёки падали на липкие от пивной пены столы, а кольца венской автострады выворачивались лентой Мебиуса, пытаясь хоть на немного задержать тебя, хоть на немного. Камни Stonehenge кружили в хороводе, а вечно белая лошадь взмывала в облака, когда ты навещала их, киты заплывали в узкие каналы Венеции, и их никто не замечал, потому что видели только тебя. Мы умели и не жалели тратить деньги, потому, как жалеть можно только время, которое уже не вернешь.
Я наблюдал за тобой, когда ты стреляла и когда поила с ладони больного щенка, и думал: не приведи господи стать твоим врагом и счастлив тот, кто будет твоим другом.
*
Я разгонял 220, дымил резиной на виражах, у тебя белели губы, но ты молчала, только зелёные твои глаза горели в восторге — ещё, ещё! На юг ты летела с цветами, ревели клаксоны гордых владельцев чёрных волг, когда они видели тебя с напёрстком настоящего кофе там, где женщинам сидеть было не принято. Ученые старушки делали мне замечание, что в музее нельзя так обнимать, хотя в прошлом, это был храм, а экспонаты свидетельствовали, что Бога нет. Возможно ты летала когда я спал, но кто это мог видеть?
*
Я впервые слышал от женщины то, что не знал, ревновал тебя к книгам и принципиально не чистил туфли, гадая, когда ты сделаешь мне замечание. Бывало я возвращался разбитый, не чувствуя ни усмешки, ни сострадания, а только заботливые руки и веру в завтрашний день, исходившую от тебя.
*
Потом мы сидели на кухне, я проливал водку на стол, и у нас всегда были друзья, им нравилось приходить к нам, не когда позовут, а когда мы дома. Часто с любовницами и у тебя не было яда женской солидарности для их жен, которые точно не верили в мою безгрешность. Когда меня корежило, ты звонила им и они забирали меня, словно внепланово, на трех суточные загулы. Мы пели грустное и пели похабное, а утром не ссорились, кому идти за пивом, оба зная, что потом надо обязательно покурить и иметь в руках холодную, потную бутылочку светлого.
*
Где всё это? Да и было ли?
Меня нет, нет меня…