"...В утро одного из июньских дней 1872 года почти все наличное офицерство драгунской и уланской бригад 7-й кавалерийской дивизии, собранных на кампамент при Гродне, отправлялось в Вильну для празднования юбилея 50-летней службы в офицерских чинах почтенного начальника этой дивизии генерал-лейтенанта П.А. Курдюмова.
Гасшпидин Элькес, разумеется, был с нами, пристроясь всеми правдами и неправдами где-то в третьем классе, потому что без него, как говорится в поговорке, и вода не освятится.
Выехали мы рано, часу в седьмом, с пассажирским поездом и около десяти часов утра были на станции Ландварово - последней перед Вильною. На полпути между этими двумя пунктами есть туннель, где поезд проходит около полуторы минуты в полнейшей темноте, так как ввиду кратковременности подземного движения огонь в вагонах не зажигают. В Ландварове поезд стоит минут пять, не более, и так как на станции существует буфет, то, конечно, туда и направилось большинство офицерства - кто ради кружки пива, кто за бутылкой содовой воды, потому что яркое солнце уже пекло самым исправным образом и в вагонах было душно.
Вышел в буфет в числе прочих и поручик Тарченко. Это был добрый ветрогон, большой руки школьник, всегда веселый и очень изобретательный на разные "смешные шутки", нередко весьма остроумные. Между прочим, он в совершенстве умел подражать местному еврейскому жаргону и подделываться под чужие голоса. Бывало, если в трактире или в полковом клубе вздумается ему неожиданно представить из другой комнаты кого-нибудь из начальства, то просто Б смущение приводит: не знаешь, Тарченко ли это дурачится или взаправду начальство пришло, - и офицерство на всякий случай начинает застегиваться и подтягиваться.
Вышел он из буфета и стал в нашей группе в тени на платформе, а как раз напротив, в цепи нашего поезда, стоит третьеклассный вагон, одно отделение которого сплошь набито евреями.
На варшавской дороге есть такие вагоны, что делятся на два больших отделения, человек на двадцать каждое.
Стоит Тарченко с папироской в зубах, ехидно улыбаясь чему-то, и бормочет себе под нос:
-- Экая прелесть!
-- Что такое? В чем видишь ты прелесть? - спросил его кто-то.
- Да как же! Взгляните, пожалуйста! Вот этот "маладова зжидок", что сидит у окна "ув педжак, из рузжовым карвателькем" и курит "сшававо щигарке"... "Богх мой!" С каким достоинством он ее курит, и вообще, в самом-то в нем сколько достоинства и какой "гонор"... Необычайно типичен и непременно должен быть "цыбулизованный кимерсант"... Прелесть!.. Люблю!.. Прохлаждается себе у окна "зе щигаркем" и внимания не хочет обращать на тех остальных лапсардыков.
Действительно, облокотясь на открытое окно и с самодовольствием пуская струйки дыма, сидел в еврейском отделении вагона чрезвычайно типичный жидок лет тридцати, в сером пиджаке, в розовом галстуке и в легкой шелковой фуражке, которая, впрочем, как и всякая головная покрышка у евреев, неизбежно сбивалась на затылок.
-- Хотите, господа, устрою с ним потеху? - вдруг, словно бы по внезапному вдохновению, предложил Тарченко.
-- Потеху? А например?
-- Да уж это мое дело! Там увидите... Пойдем к ним в вагон. Только - чур! - влезай, братцы, все гуртом, как раз с третьим звонком, чтобы им некогда было жаловаться кондуктору на тесноту.
-- Да ведь душно там, чесноком разит...
-- Э, батюшка, на то и жид, чтобы разило. А душно - так и везде ведь душно. Зато потеха будет! Только вот что, - предварил Тарченко, - кто-нибудь из вас пускай сядет рядом с этим самым жидком: коли вежливо попросить, так евреи всегда уступит место, но непременно рядом, и как въедем в туннель, оставь между жидком и собою чуточку места - настолько, чтобы мне можно было лишь ногу поставить на скамейку. В этом пока и все дело.
Ударил третий звонок, и человек шесть офицеров поспешно направились к еврейскому отделению. Один за другим, гурьбою, торопливо вскочили мы в вагон; дверца захлопнулась, раздался сигнальный свисток обер-кондуктора, и поезд тронулся.
Набилось нас теперь в этом отделении - как сельдей в бочонке. Впрочем, несколько евреев потеснились, так что рядом с намеченным еврейчиком кое-как нашлось местечко, где и уселся один из наших офицеров, а остальные вместе с Тарченко остались пока стоя. Из всех ближайших к нам сынов Израиля один лишь этот еврейчик-франт продолжал сидеть неподвижно и безучастно у своего окошка; только поморщился, изображая на лице неприятное для себя удивление, когда неожиданно привалила в вагон наша ватага, - дескать, вот еще! Только этого нового беспокойства недоставало! И зачем их черт несет сюда?
Тарченко, в накинутой на плечи легкой шинели, стоит избоченясь прямо перед ним и спокойно докуривает папироску. Докурил и вдруг - хлоп слегка по плечу еврея:
- Пусти-ка, любезный, меня сесть.
Еврей передернулся, "амбициозно" повернул к нему лицо, удивленно поднял брови и с неудовольствием процедил сквозь зубы:
-- Сшто такова?
-- Сесть меня пусти, говорю.
-- Зжвините, это маво месшту.
-- Да ты видишь, однако, что я стою!
-- Н-ну и сшто мине с таво, чи ви сштаитю, чи не стшаитю, когхда я имею сшваво балет?
-- И я тоже имею билет. Ты уже сидел довольно, можешь и постоять.
-- Зачиво я вам буду сштаять, когхда я гхочу сшидеть?
-- Затем, что я прошу тебя уступить мне твое место.
-- А когхда я вовсшю не гхочу всштупать!
-- Не хочешь уступать, так я его займу и сам, когда мне вздумается.
-- Н-ну, этаво ми ищо будим пасшматреть.
-- А вот и посмотришь, как придет время.
-- Эть! - махнул еврейчик рукою. - Асштавтю мине, пизжалуста! - И он отвернулся к окну и снова засосал свою цигарку.
Поезд мчится все дальше и дальше. Еврейская публика, очевидно, заинтересованная неожиданно начавшимся объяснением, насторожила глаза и уши, ждет, что будет и чем кончится. Проходит еще минут пять. Евреи, однако, видят, что дальнейшего продолжения истории нет, и потому мало-помалу начинают отвлекать свое внимание на другие предметы и возвращаться к своим прежним, на минуту прерванным было разговорам.
-- Однако, любезный, пусти же меня сесть, наконец! - снова начинает Тарченко.
Еврейчик настойчиво продолжает смотреть в окошко и, куря, показывает вид, будто вовсе не замечает обращенной к нему фразы.
-- Слышишь ли, тебе говорят! Я сесть хочу! - уже несколько настойчивее продолжает Тарченко.
Еврей усиленно старается показать вид, что не обращает на него внимания. Тарченко снова дотрагивается слегка до его плеча.
-- Н-ну, и сшто ви до мине чапляетесь! - с досадой огрызнулся тот, наконец-то поворотив голову. - Я взже сшказал маво решенью и болш не зжелаю!
-- Да ведь ты видишь, что офицер стоит, ты бы из вежливости...
-- Сшто мине с таво, сшто афицер! Зжвините, я и сшам в сшибе таково зэке афицер!.. Я пассажир... Я сшам кипец на второва гильдию з Бялысшток... Ми тозже зжнаим перадок!.. И когхда ви гхочите до мине чаплятьсе, я буду претесштовать... Я претесштую... Зжвините, я претесштую... Я буду, накынец, кандыктор зжвать!
-- И я позову кондуктора.
-- Я буду писшать ув зжалобнаво кнышка!
-- И я в незлобную книгу напишу. Так и напишу, что такой-то купец заставил меня простоять перед собою целую станцию. Вот и будем вместе писать - ты свое, а я свое. Я тебе скажу мою фамилию, а ты мне свою скажи - познакомимся кстати.
--Зжвините: сшто ви мине увше "ти" да "ти"!.. Мине ищо ув сшвету "ти" не гхаворил... Мине сшам палацмайсштер ув Бялысшток "ти" не гхаворит, сшам гибернатыр не гхаворит... Зжвините! Ми аймеим сшваво бакалейна ляфка, и нас очин дазже даволна зжнают.
И еврей с гордо-недовольным видом опять отворачивается к окошку. Остальная публика снова насторожила уши и начинает шушукаться между собою. Заметно, что она очень недовольна и осторожно, искоса посматривает на офицеров. Между тем амбициозный еврейчик, дабы показать, что он окончательно ни на кого и ни на что не обращает внимания, принимается, глядя в окошко, напевать вполголоса, и притом, кажись, нарочно по-русски, для доказательства нам своей образованности:
-- Толке сштанит ешмаркатьсе немнозжка.
Буду зждать, не дрягнет ли ув зжванок...
-- Господин купец, я вам буду говорить "вы", только пустите меня на ваше место.
Тот продолжает, словно бы и не слышит:
-- Пригхади, маво милый акрошка,
Пригхади, пасшиди вечерок.
-- Господин купец второй гильдии! Я вам предлагаю очень выгодное условие...
-- И я сштану тусшить ва зжеркалу сшвечу,
Ув камин много дрови сшпалю.
-- Но, наконец, черт возьми, это мне надоедать начинает!
-- И я сштану сшлюсшить васшово периятеого разжгевору,
Биз катораво я просшта зжить не в сшасштаянью!
Как раз в эту самую минуту поезд влетает в туннель. Тарченко, пока еще есть слабый отблеск дневного света, спешно ставит правую ногу на скамейку между поющим еврейчиком и его соседом-офицером, а затем через мгновение нас окончательно облекает тьма кромешная, в которой, как ни напрягай зрение, ровно ничего не увидишь.
-- Так ты не хочешь, черт возьми, уступить мне место?! - вдруг раздается громко и грозно в этой тьме голос Тарченки, заглушающий грохот поезда. - Не хочешь? Не хочешь?! Ну, так вот же тебе! - И вместе с этим словом резко раздается звук, поразительно похожий на пощечину, вслед за которым в тот же миг слышится совершенно еврейский крик, напоминающий голос амбициозного еврейчика:
-- Уй!.. Вай-мир!.. Сшто таково?!.. За чиво?!..
-- Хлясть! - раздается вторично звук пощечины, и за ним мерно следует ряд подобных же ударов.
Голоса Тарченки не слыхать, но зато все громче и громче вслед за каждым ударом раздаются завывающие, неистовые вопли и восклицания еврейского голоса:
-- Ой-вай! Ой-вай!.. Претесштую!.. Я не пазжволю!.. Я кипец!..
Кандыктор!.. Кандыкто-о-о-р!!!
-- Тарченко! Что ты делаешь!.. Безумный! Перестань, ради Бога! - в смятении и с криком бросились к нему взволнованные товарищи, стараясь схватить его руки и оттащить от еврея, как вдруг, к удивлению, замечают, что Тарченко преспокойно стоит на своем месте и только звонко колотит ладонями по колену своей собственной ноги, поставленной на скамейку, причем сам же испускает все эти вопли, в совершенстве переняв не только произношение, но даже самый звук, самый характер голоса именно того еврея, что сидел у окошка. При этой мистификации, мы все разразились невольным хохотом, а между тем в кромешной тьме вагона раздаются все те же вопли:
-- Кандыктор!.. Кандыктор!.. Ой, аброх цу мир!.. Гевалт! Гевалт!.. Каравул!.. Ратуйце, Панове! Ратуйце!.. Каравул!!
Но вот поезд вылетел из туннеля, и вагон моментально наполнился ярким светом солнечного утра. Стоит паш Тарченко, как и прежде, избоченясь перед еврейчиком, а еврейчик как ни в чем не бывало продолжает смотреть в окно, любуясь на окружающую природу, и преспокойнейшим образом потягивает "сшваво щигарке".
Но тут все, что было в вагоне еврейского, все это в ужасе немого негодования поднялось с мест и, любопытно вытянув вперед свои шеи, носы и лица, устремило взоры выпученных глаз на амбициозного жидка и на нашего Тарченку. Между этими всеми гершками, ицками, шмулями, шлиомами, борухами и лайзерами пошел глухой совещательный "галлас", ропот смущения и негодования. А белостокский еврейчик, как будто не замечая всей этой сенсации в среде своих единоплеменников, преспокойно продолжает наслаждаться воздухом и "щигаркем". Наконец один из евреев, похрабрее и поавторитетнее прочих, перегибается корпусом через высокую спинку скамейки и обращается к "потерпевшему" с запросом:
-- Мойше! Чи тибе зжбиле?
-- Як то? - отрывается еврейчик от окошка, с недоумением похлопывая глазами, словно бы и не понимает, о чем его спрашивают.
-- Я казжу, тибе зжбили? - вразумительнее и настойчивее повторяет вопрошающий - дескать, ты пойми, как важен с твоей стороны утвердительный ответ и что из него воспоследует.
-- Мине?! - отрицательно подымает Мойша к лицу свои руки. - Мине?!.. Пфсс! Гхто мине зжбил?
-- Як то - гхто? Зжвестно гхто! Афицеры тибе зжбили!
-- Афицеры?.. Мине??.. Пфсс!.. Альбо зж я вем?.. То, мозже, они сшами мендзы собой билисе!.. Сгпто я зжнаю!
-- Як мендзы собой?.. Як то мендзы собой?! - вдруг загалдело уже несколько еврейских голосов. - Когхда зж ми не сшлюхали зе сшваими угхами?.. Мендзы собой билисе, а по еврейсшку кршичали?.. Уй, какова пасшкудства!.. Тибе зжбили, а ти сшам засштупаешьсе! А ищо кипец?.. Сшволачь ти, сшволачь! Шлимезальник, шлемигиль, а не кипец!
-- Гхто сшволачь? - взбеленился и вскочил, как ошпаренный, амбициозный еврейчик. - Я сшволачь?.. Бусь загст ду ден да цу?.. Бин игх сшволачь?! Бинг игх а-шлемигиль?! Ти мине сшмель при благородным людям таково сшлиова гхаворить!.. Ширлатан! Пасшкудник!.. Голем, шойте, баал-бейс! Шам ти сшволачь! Бала-гуле, хабор!
И между евреями горячо начинается взаимная перебранка, которая с каждою минутою разгорается все больше и больше; голоса и мнения разделились: одни вступаются за Мойшу, а другие, раздраженные таким заступничеством, еще с большим азартом нападают и на Мойшу, и на его сторонников; жестикуляция и брань становятся все горячее, все порывистее, все оскорбительнее; слова со всех сторон трещат и сыплются, как горох, - того и гляди, вот-вот сейчас дело дойдет до взаимной баталии между всполошившимися евреями... Офицеры остаются совершенно в стороне, совсем позабытые расходившимися спорщиками, и молча созерцают всю эту историю. Поезд наконец останавливается на Виленской станции - вагонная дверца растворяется, и все эти почтенные гершки, шмульки, шлиомки, а с ними и сам Мойше кубарем выкатываются на платформу, азартно вцепившись друг в друга: кто в бороду, кто в пейсы, кто за шиворот, - гвалт и галлас между ними ужасный; навалились они все друг на друга в одну общую кучу и барахтаются в ней между собою, тузя один другого чем и как попало и уже не разбирая, кто за кого и кому от кого достается в этой ожесточенной трепке... Жандармы кидаются разнимать жидовскую свалку. Тут же откуда ни возьмись и наш господин Элькес: успел прибежать на шум из какого-то дальнего вагона и, пронырливо тыча свой нос туда и сюда, допытывается у офицеров:
-- Сшто такова? Сшто сшлючилосе?.. Какова делу? Зачиво такова сшкандал?
-- Ладно, - говорят ему, - узнаешь после. Потом расскажем. Беги лучше нанимай извозчиков, пока другие не расхватали.
Приезжаем в Европейскую гостиницу, что на Немецкой улице, где надо было всем нам поскорее переодеться в полную парадную форму, чтобы ехать на квартиру начальника дивизии с поздравлением. Элькесу при этом, конечно, немало работы: тому лядунку пригнать, этому этишкет укоротить, здесь подшить, там приметать; но, несмотря на полные руки работы, никак не может он заняться своим делом как следует: все беспокоит его любопытство узнать, что такое случилось у евреев на платформе. Из-за чего это они подняли между собой "такова балсшова драку и гхто был найпервсший и найболсший зжабияку"?
Рассказали мы ему наконец, в чем дело и что за причина.
Элькес только головою тряхнул далеко не одобрительным образом.
-- Этаво и зжначит, заувешем вигходит по сшправедливосштю, сшто он достал сшибе такова тукманке, - высказался наконец наш "первилегированный" портной, - бо так ему и надо!..
-- Это почему "так надо"? - с удивлением спросили мы Элькеса.
-- Бо он, зжвините мине, а толке я так сшабе думаю, сшто он ув сшамово делу не еврей, а сшволачь. Бо каб он был правдзивый еврей, он би изделал не так!.. Ниет! Он би изделал заувсшем не так!
-- А как же, по-твоему, следовало ему сделать? Как бы ты сам поступил на его месте?
-- Ого!.. Каб я бил на его месшту, я би... Тц!.. Я би, зжвините, изделал от так: як тыи евреи сшпытали ув мине: "Мойте, чи тибе зжбили?" - то я би адвечал: "Так, мине зжбили". Н-ну, а и сшто напатом?..Напатом зайчас палычия, жиндарми, претакол - сштолке сшвидетелюв, зайчас до маравая сшюдья, зайчас цалый гисшториум, сшкандал, сшлюд, публичне разгеворы, гизжеты, карресшпанденцы - уй, вай! Хай им черт!.. Тут такова гисштория - а вам тым часом надо на юбалей, до начельнык дывизиум, и тамзже увсше началсштво, сшам энгирал-гибернатыр, банкет из музикум, а у вас издес такова сшкандал!.. Богх мой!.. Зачиво сшкандал? Затаво, сшто Мойша сказал: "Так, мине зжибили". Н-ну, и сказжить мине сшами, па сшовествд: сшколке ви давали би мине адсштупнова, сштоби я замирилсе из вами? Когхда зж би ви сшами не увпрасшивали мине, сштоб я бил такий добрый, такий велькодусшний?!.. Га?.. Н-ну, и я би замирилсе из вами на пьятыпот рубли!.. И ви би мине зараз атдавали тых пьятыдот рубли, тай ищо гхаворили би сшибе - сшлявы Богху, сшто толке пьятьшот, а не цалаво тисшячу!.. От то би бил гхаросший гешефт!.. И каб тей еврей изделал из вами так, то я би гховорил, сшто то есть правдзивый еврей, а таперички я гхавору, сшто то не еврей и не кипец, а сшволачь!
-- А ведь Элькес прав, шельма! - невольно согласились мы между собой. - И догадайся тот жидок поступить таким образом - хороши бы мы были ради юбилея!
-- Дазже очин давольна гхаросши! - подтвердил торжествующий Элькес.
-- Не радуйся, любезный! И тебе не сладко было бы, как на весь ваш кагал пошла бы слава, что ты купец с битою мордой.
-- Зжвините, а гхде сшиняки? Сшиняки ниету! И як толке би я заполучил од вас тых пьятьсшот рубли, я би зараз увсем адкрывал увесь закрет, как било настоящаво делу и каково гхаросшаго гешефт я сшибе изделал! Недаром зже ви сшами гховоритю, сшто маво таково тытул: "Гасшпидин Элькес - первилегированный портной-плут и кавалер з ордена Шельмы"!

В. Крестовский. "Очерки кавалерийской жизни".