Жареные пельмени всегда ассоциировались у нее с Сашкиным периодом жизни. Только с Сашкой - где и в какой компании не всплывало бы это блюдо.

Он потрясающе жарил пельмени - она так и не научилась делать это хоть вполовину так же хорошо. У него была какая-то своя "секретная" технология, в которую он ее никогда не посвящал. "Зачем? - говаривал он. - Я всегда могу это сам сделать". Это было в его стиле - все делать самому. Именно тогда она прониклась очаровательной в своей невыносимости самостоятельностью тридцатилетних холостяков.
В итоге он исчез из ее жизни, и она так и осталась непросвещенной.
Пельмени были для них - по их нищете - почти праздничным блюдом. Они покупали всегда один вид - "Настоящие" [она припоминает, что целую вечность не видела их на прилавках]. Когда она через пару месяцев приехала к нему в Иваново, он первым делом пожаловался: "А "Настоящих" пельмешек здесь не продают..."
Позже они нашли магазин, где "Настоящие" были-таки, и именно туда - за семь верст киселя хлебать - она за ними бегала.
Денег не было почти совершенно, а то, что было - жалкие копейки - он полностью доверил ей. Она, однако, положила их на шкаф под его праздничную фуражку (она звала ее "могильным камнем") и брала оттуда по минимуму, в пределах самой жесткой необходимости. Ей жутко нравилось распоряжаться бюджетом - "как большая", усмехалась она. Потом, когда она вышла замуж, ей это очень быстро надоело.
Но пока ей было только девятнадцать, ему - двадцать девять, и они думали, что все будет хорошо. Он жарил пельмени, а она пекла блины. Он говорил, что ее блины бесподобны, и она искренне пыталась научить его премудростям этого нехитрого, в общем-то, дела.
Не получилось. Так они и расстались - каждый при своем кулинарном секрете.