Александр Вертинский и таинственный молодой англичанин.

    Однажды в «Казбеке», где я выступал после часу ночи, отворилась дверь. Было часа три. Мне до ужаса хотелось спать, и я с нетерпением смотрел на стрелку часов. В четыре я имел право ехать домой. Неожиданно в дверях показался белокурый молодой англичанин, немного подвыпивший, весёлый и улыбающийся. За ним следом вошли ещё двое. Усевшись за столик, они заказали шампанское. Публики в это время уже не было, и англичане оказались единственными гостями. Однако по кабацкому закону каждый гость дарован Богом, всю артистическую программу нужно было с начала и до конца показывать этому единственному столику. Меня взяла досада. «Пропал мой сон!» — подумал я. Тем не менее, по обязанности я улыбался, отвечая на расспросы белокурого гостя. Говорил он по-французски с ужасным английским акцентом и одет совершенно дико, очевидно, из озорства: на нем был серый свитер и поверх него... смокинг. 
Музыканты старались: гость, по-видимому, богатый, потому что сразу послал оркестру полдюжины бутылок шампанского. 
— Что вам сыграть, сэр? — спросил его скрипач-румын. 
 Гость задумался. 
— Я хочу одну русскую вещь... — нерешительно сказал он. — Только я забыл её название... Там-там-там-там!..
Он стал напевать мелодию. Я прислушался. Это была мелодия моего танго «Магнолия». 
Угадав её, музыканты стали играть. 
Мой стол находился рядом с англичанином. Когда до меня дошла очередь выступать, я спел ему эту вещь и ещё несколько других. 
Англичанин заставлял меня бисировать. После выступления, когда я сел на своё место, англичанин окончательно перешёл за мой стол, и, выражая мне свои восторги, между прочим сказал: 
— Знаете, у меня в Лондоне есть одна знакомая русская дама, леди Детердинг. Вы не знаете её? Так вот, эта дама имеет много пластинок одного русского артиста... — И он с ужасающим акцентом произнёс мою фамилию, исковеркав её до неузнаваемости. — Так вот, она подарила мне эти пластинки, — продолжал он, — почему я и просил вас спеть эту вещь. 
Я улыбнулся и протянул ему свою визитную карточку, на которой стояло: «Alexandre Vertinsky». 
Изумлению его не было границ. 
— Я думал, что вы поёте в России! — воскликнул он. — Я никогда не думал встретить вас в таком месте.
Я терпеливо объяснил ему, почему я пою не в России, а в таком месте. 
Мы разговорились. Прощаясь со мной, англичанин пригласил меня на следующий день обедать в «Сирос». 
В самом фешенебельном ресторане Парижа «Сирос» к обеду надо было быть во фраке. Ровно в 9 часов, как было условлено, я входил в вестибюль ресторана. Метрдотель Альберт, улыбаясь, шёл ко мне навстречу. 
— Вы один, мсье Вертинский? — спросил он. 
— Нет! Я приглашён...
— Чей стол? — заглядывая в блокнот, поинтересовался он. 
Я замялся. Дело в том, что накануне мне было как‑то неудобно спросить у англичанина его фамилию. 
— Мой стол будет у камина! — вспомнил я его последние слова. 
— У камина не может быть! — сказал он.
— Почему? 
— Этот стол резервирован на всю неделю и не даётся гостям. 
В это время мы уже входили в зал. От камина, из‑за большого стола с цветами, где сидело человек десять каких-то старомодных мужчин и старух в бриллиантовых диадемах, легко выскочил и быстро шёл мне навстречу мой белокурый англичанин. На этот раз он был в безукоризненном фраке. 
Ещё издали он улыбался и протягивал мне обе руки.
— Ну вот, это же он и есть! — сказал я, обернувшись к Альберту.
Лицо метрдотеля изобразило священный ужас. 
— А вы знаете, кто это? — сдавленным шёпотом произнёс он. 
— Нет! — откровенно сознался я. 
— Несчастный! Да ведь это же принц Уэльский!..

Александр Вертинский. «Дорогой длинною...»