Приветствую всех и рада всем, кто решил почитать мою тетрадь!

Зиновий Ефимович Гердт, о котором я уже писала в своей тетради, признаваясь в любви к этому великому актеру, комику, юмор которого сегодня, наверное, будет непонятен тем, кто растет на передачах НТВ, СТС... - это грустно, трагично, но, к сожалению, факт, опровергнуть который уже невозможно.
Ушла эпоха великих, эпоха классиков, пришли и приходят, но, не мне давать им определение, пусть время сделает это за меня. Давайте лучше о Зиновии Ефимовиче Гердте.
Все-таки классная штука интернет, можно найти все, что угодно. И вот, попалось мне интервью, которое ранее нигде не публиковалось, так говорится в публикации канала Культура.РФ (источник), и выдержки из которого я хочу предложить  вашему вниманию. Беседа состоялась в ноябре 1994 года в квартире Зиновия Ефимовича Гердта. Беседовала с ним Вера Звездова. Читаем и вспоминаем великого актера театра и кино. 

— Зиновий Ефимович, вы пишете стихи? 
— Я слишком рано понял, что такое настоящие стихи, и это на всю жизнь отвадило меня от привычки излагать свои суждения в стихотворной форме. Это невозможно для меня. 

— Вероятно, именно чутье на настоящее не позволяет вам пройти мимо истинной поэзии и толкает, как вы выразились однажды, читать стихи людям?

— Я очень сложно отношусь к актерскому чтению стихов и не считаю это профессией, честно сказать. Хотя никого из тех, кто сделал это делом своей жизни, обидеть не хочу. Но у меня есть чувство, что стихи вслух можно читать только в том случае, когда ты сам перевосхищен автором и не можешь удержать это в себе... Я стихи чаще всего читаю в автомобиле. У меня в салоне нет ни радио, ни магнитофона — это совершенно невозможный для меня вариант. Я читаю стихи.

— Ни радио, ни магнитофона? Но вы же не можете не любить музыку?

— Да, конечно, я очень люблю музыку. В равной степени симфоническую и джаз. В равной! Есть джазовые вещи, которые для меня являются высококлассическими и совершенно меня умиляют. То есть делают меня милее, добрее, податливее. Вот так.

— Вас очень любят зрители. Наверное, трудно объяснить, из чего складывается зрительская любовь. Вы никогда не задумывались над тем, что это такое?

— Что такое обаяние? Возможно, это естественность и простота поведения, когда человек не готовит «лицо» к общению, а ведет себя естественно. Есть люди (самый излюбленный мною тип), что называется, бесхитростные, чуть-чуть не от мира сего, непосредственные и прямодушные. Хитрых я не люблю. Не люблю кокетов. Кокетки, бог с ними, они женщины, а вот мужчины-кокеты — это что-то граничащее с омерзительным, стыдным. Они все время видят себя со стороны, в каждый момент. Оценивают свое, так сказать, могущество. 

— Обаяние и доброта взаимосвязаны?

— Доброта — чувство воспитуемое. Да, да! Просто надо научить маленьких расставаться с любимыми вещами. Вы знаете, это очень интересное занятие: натаскивать малыша — ну, как щенка натаскивают! — на то, чтобы он расстался с игрушкой, которую ему хочется иметь самому. Натаскивать до тех пор, пока, наконец, в один прекрасный день на его лице не появится удовлетворение, когда он что-то отдаст. Он удовлетворен собою, ему хорошо от того, что кому-то из-за него хорошо!..

— Вы сейчас сказали «воспитать в ребенке доброту». Но ведь и искусство, по сути, существует именно ради этой цели. Что же, оно рассчитано на детей?

— Юлик Ким как-то замечательно написал: «Я тот восторженный зритель, который хочет, чтобы его обманывали. И я хочу, чтобы добро побеждало зло прямо на моих глазах». Подобное желание живет в любом человеке. Только кто-то стесняется его, а кто-то нет. Для меня, если я на спектакле не хохотал до слез или не заплакал от жалости, спектакля не было. Лучше бы я остался в этот вечер дома и выпил двести граммов водки.

— С вами, наверное, не скучно! 

— Я, конечно, не помню своего возраста и,«надеюсь, верую: вовеки не придет ко мне позорное благоразумие». Я буду, что называется, проказлив и непочтителен с дамами. Да от меня и не ждут солидного поведения, хотя, наверное, пора уже… угомониться. Но меня нельзя пускать в серьезное, чопорное общество, нет. Я испорчу всю рахулу (смеется). Я нашалю!

— Зиновий Ефимович, быть добрым — легко или трудно?

— Доброта или есть, или ее нет. Быть недобрым доброму человеку очень сложно — вот это я знаю. Сотворенное недобро доставляет ему мучение, не проходящее ни днем, ни ночью. Точнее ответить не могу.

— Зло всегда наказуемо уже в этой жизни?

— Нет. Если бы зло наказывалось, человечество привыкло бы бояться наказания. А так как есть огромный шанс проскочить, все зло мира опирается именно на этот шанс: не быть пойманным, разоблаченным, униженным перед обществом. Я не знаю иудаизма, но православная вера мне очень близка. Если бы только человечество помнило Библию и следовало десяти заповедям: не убей, не укради, не возжелай жены ближнего своего… Но, оказывается, не украсть очень нелегко. 
Знаете, в молодости я снимал комнату в коммуналке. В Столешниковом переулке, где жили московские интеллигенты. Пять комнат — пять жильцов, и, уходя на работу, никто не запирал своих апартаментов. Приходили — запирались: мало ли чем они там занимаются. Но снаружи двери не запирались никогда. И, конечно, все любили друг друга, об этом уж и речи нет. Вот ведь в чем прелесть существования людского…

— Зиновий Ефимович, вы довольны тем, как сложилась ваша профессиональная жизнь?

— Не все беспросветно в том, что я делал. Да, были промахи, но были и шажки к художественному, приближения к нему. Хотя сравнения с другими, которые занимаются тем же, почти все не в мою пользу. Но есть сравнения и в мою пользу. Останется ли что-то из записанного на пленку — аудио и видео — в душах публики? Бесспорно, останется. Что уже неплохо.

Надеюсь, что чтение этого интервью доставило вам удовольствие и было интересным.

Всего доброго и всегда с вами!