История – это процесс бытия гигантских масс людей. Эти массы структурированы в общины и сословия, в племена и народы, в государства и цивилизации. Вся эта сложность пребывает в многообразных взаимосвязях, которые также подвержены изменениям.

Пытаться понять Историю – значит пытаться понять внутреннюю логику бытия гигантского наисложнейшего объекта. И при этом «понимальщики» не могут исследовать объект вполне объективно, ибо зачастую сами они находятся внутри него.
К тому же, люди, вообще, не любят сложностей. Только одни находят в себе силы принимать этот мир как сложный, а другие попросту этих сложностей не любят.  

Если бы роман «Три мушкетера» был серьезным историческим исследованием, он вряд ли заинтересовал бы сегодня массового читателя.         
Упрощение «исследуемого» объекта (как шутят в сети) до государственника в кардинальской мантии, дегенерата в короне, четырех алкоголиков и двух проституток делает «историческое» повествование вполне доступным даже для детишек начальных классов. А в киноверсии даже для дошколят.

Инверсный вариант нашей истории ХХ века построен по принципам предельного упрощения, как у А. Дюма. Упрощения «примитивно-железнодорожного». Вылез «Старик» из «запломбированного вагона», и «локомотив» нашей государственности «полетел под откос». (До сих пор «расхлебываем», до сих пор «аукается», мы-то тут причем, мы по минному полю ходим.)

Конечно, с «массами» совсем не просто. Очень непросто. С «героями» намного проще.
Главная проблема в том, что «массы», увы, практически не пишут мемуаров, 100 лет назад они для этого даже не были достаточно грамотны. Так что волей-неволей  нам ничего не остается, как довольствоваться мемуарами «героев».
Тем не менее, любые мемуары свидетелей эпохи столетней давности – это, конечно, бесценный источник информации, но, прежде всего, в той мере в какой он дает нам представление о поведении масс.

Возьмем, к примеру, генерала П. Краснова.
Это непримиримый враг советской власти, справедливо осужденный к высшей мере наказания после войны.
Казалось бы, это человек политически предельно ангажированный, что он может сообщить нам полезного?
На самом деле, очень много…
Ведь для того, чтобы передать свое видение происходящего ему нужно рассказать о своем бытии  в тогдашней конкретной обстановке, которая для него во многом является всего лишь фоном политического повествования. И этот фон фактически не подвергается сознательному редактированию, а подсознательному лишь в незначительной степени. Все многообразие обстоятельств и деталей нельзя «отредактировать». Нельзя полностью выдумать свое личное бытие в гуще событий, можно «выдумать» свою личную оценку событий.
Поэтому мемуарист, стремясь передать свою оценку истории, как правило, не может не передать и ту информацию, которая позволяет определить также и степень достоверности этой оценки.      
Хорошей иллюстрацией этого положения могут служить воспоминания мичмана Гефтера («Постигнет ли очередной «Дефендер» судьба эсминца «Витторио»  https://otshelnik-1.livejournal.com/27125.html ).

Нас генерал П. Краснов интересует исключительно в качестве свидетеля.
Воспоминания генерала П. Краснова «На внутреннем фронте» - сочинение в этом плане весьма интересное.
Повествование охватывает период с весны 1917-го года по начало 1918-го.

Весной 1917 года генералу пришлось «уйти» из родной дивизии, которой он командовал. Таково было настроение казаков. Им осточертела война, и свою озлобленность они вымещали на «начальстве». Любопытно, что генерал здесь совсем не упоминает «большевиков». Настроение казаков сложилось само собой, «по жизни».

«В голове все решили, что война кончена.»

Он получил новую дивизию, которая была относительно послушной только потому, что на данный момент не воевала, находясь вдали от фронта. Однако нагружать казаков различного рода занятиями и учениями сверх определенного минимума генерал опасался. При этом Краснов прекрасно понимал, что на вид «послушные» казаки, оказавшись на фронте, перестанут быть послушными.

«Я чувствовал, что все это непрочно. Это было баловство - игра в солдатики. Настанет час великого испытания, заскрежещут и завоют в небе снаряды, налетят с бомбами аэропланы, запоют пули, - и никакими разговорами, никакими беседами я не заставлю их идти вперед, все разбежится и исчезнет…»

А больше всего генерал боялся, что казаков пошлют на усмирение бунтующих солдат. Тогда вся его воспитательная работа – коту под хвост. Не исключено, что казаки даже присоединятся к солдатам. 
И опять в воспоминаниях - никаких большевиков.

Попытка подавления бунта в III пехотной дивизии – весьма яркая часть повествования.
Этот бунт предстает в описании Краснова как само воплощением СТИХИИ. Стихия – это отсутствие организационных центров. «Вожаки» и «заводилы» - это те, кого сама бунтующая среда выдвигает из своего, как правило, рядового состава. Это люди определенного склада характера.
Усмирение бунта под руководством комиссара Временного правительства Линде (институт военных комиссаров был создан сразу после Февраля) закончилось  для усмирителей крайне скверно. Сам комиссар и многие офицеры были зверски убиты. Казаки Краснова бежали.
Подобного рода эксцессы продолжались и при большевиках, но уже «по затухающей».  «Военспецов», бывших офицеров, красноармейцы порой убивали «как контру» даже без особых на то оснований. А подчас убивали и комиссара, который пытался это предотвратить.   

А. Деникин для обозначения подобного явления использовал словосочетание «расплавленная стихия».  «Расплавленная» - значит, не структурированная, не имеющая ярко выраженных организационных центров, тем более центров, привнесенных извне.
«Расплавленная стихия» - это осознанная тавтология, призванная предельно усилить стихийный характер обозначаемого объекта, его неуправляемость.
  
Оценка ситуации Красновым на весну 1917 года:

«Ясно было, что армии нет, что она пропала, что надо, как можно скорее, пока можно заключать мир и уводить и распределять по своим деревням эту сошедшую с ума массу. Я писал рапорты вверх…»

«Сверху», из штаба Особой армии из военного министерства отвечали.

«К этому надо привыкнуть, - говорили там. Создается армия на новых началах, «сознательная» армия. Без эксцессов такой переворот обойтись не может. Вы должны во имя родины потерпеть.»

Это не «Ленины-Бронштейны» отвечали генералу Краснову «сверху», ему весной 1917 года про «сознательную армию на новых началах»» отвечали  другие генералы, еще более высокопоставленные.
В результате:

«Безусый, окончивший четырехмесячные курсы прапорщик, или просто солдат – рассуждал, нужно, или нет то, или иное учение и достаточно было, чтобы он на митинге заявил, что оно ведет к старому режиму, чтобы часть на занятие не вышла, и началось бы то, что тогда очень просто называлось эксцессами. Эксцессы были разные – от грубого ответа до убийства начальника, и все сходили совершенно безнаказанно.»

Деникин может сколько угодно, целыми главами, «намекать» нам на разрушительное воздействие «социалистической печати». Но совещание в Ставке 16 июля 1917 года, где кроме генералитета присутствовали и члены правительства, это место для ответственных речей.

«Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую. Это неверно. Армию развалили другие, а большевики лишь поганые черви, которые завелись в гнойниках армейского организма.
Развалило армию военное законодательство последних 4-х месяцев. Развалили лица, по обидной иронии судьбы, быть может, честные и идейные, но совершенно не понимающие жизни, быта армии, не знающие исторических законов ее существования.»

Здесь необходимо уточнить, что под армейскими «большевиками» в деникинском докладе понимались обычные солдаты, выходцы из самой армейской среды, только наиболее инициативные и дерзкие. Эти заводилы и бунтари, вожаки солдатской стихии изначально не имели никакой организационной связи с большевиками как политическим течением. Весной 1917 года они, скорее всего, вообще, понятия не имели о существовании партии большевиков. Они в целом были плотью от плоти самой армии. Деникин использует глагол возвратного вида – «завелиСЬ», то есть они были продуктом функционирования самого армейского организма, непоправимо травмированного либеральными реформами. Большевистская фразеология пришла к армейским «большевикам» позднее, но вовсе не эта фразеология сделала их «большевиками».
Деникин писал:

«Было бы, однако, неправильно говорить о непосредственном влиянии печати на солдатскую массу. Его не было, как не было вовсе и популярных газет, доступных ее пониманию».

Оказывается, не было даже газет «доступных пониманию» солдатской массы!
Причем «не было вовсе»!

«Печать оказывала влияние, главным образом, на полуинтеллигентскую часть армейского состава… Идеи, воспринятые из газет, и преломленные сквозь призму понимания этой среды, поступали — уже в упрощенном виде — в солдатскую массу… А в массе все эти понятия, обнаженные от хитросплетенных аргументаций, предпосылок, обоснований, претворялись в простые до удивления, и логичные до ужаса выводы.
В них преобладало прямолинейное отрицание:
— Долой!
Долой… вообще все опостылевшее, надоевшее, мешающее так или иначе утробным инстинктам и стесняющее "свободную волю" — все долой!»

Переведем на русский язык эту любопытную словесную конструкцию Антона Ивановича, которому при отсутствии реального влияния большевистской печати на солдат нужно было, хотя бы ассоциативно, создать у читателя ощущение наличия такого влияния.

Солдатская масса, по мнению Деникина, производила с «идеями» беспощадную процедуру: она освобождала их от «хитросплетенных аргументаций, предпосылок, обоснований», т. е. от того, что и составляет само понятие «идеи», оставляя голый лозунг.
На самом деле «масса» с газетными идеями даже этого не делала, она просто откликалась на лозунг.
А человек откликается на лозунг только в том случае, если в его душе уже вызрели его собственные идеи, этому лозунгу созвучные. Идеи, порожденные его личным опытом!

А что, вообще, могли сообщить нового о войне чистенькие, не нюхавшие пороха женевско-бернские сидельцы-эмигранты солдату, который пребывает три года в окопах среди смерти и грязи? Ощущение бессмысленности войны, которое сложилось в солдатских душах  «по жизни», никто не был в состоянии ни преодолеть, ни усилить.
«Империализм», «аннексии», «контрибуции». Дело не в том, что антивоенная печать была выше «уровня понимания» не особо грамотной солдатской массы. У солдат был другой источник и механизм «понимания». Такой, какой «Лениным-Бронштейнам» и не снился. «Массы» диалектику учили не по Гегелю.

Если что-то «надоело и опостылело», то каждый по себе знает, что происходит это в результате достаточно длительного процесса, а вовсе не является результатом сиюминутной пропагандистской подсказки извне. Деникин прямо говорит об «утробных инстинктах» солдат. Эта пусть и принижающая солдат генеральская характеристика – тоже указывает именно на внутренние установки.  

Это же подтверждает в своих воспоминаниях и В.Б. Станкевич:

«С каким лозунгом шли солдаты? Они шли, повинуясь какому-то тайному голосу, и с видимым равнодушием и холодностью позволили потом навешивать на себя всевозможные лозунги».

«Тайный голос», т. е. внутренний, сокровенно-личный.
Выводы, к которым приходили солдаты, Деникин определяет, как «простые до удивления, и логичные до ужаса».
Солдатам в логике не откажешь.
Война проиграна, надо заключать мир.
Логика это как раз то, что труднее всего увидеть в деятельности генералов-февралистов. Логика у них ужас вызывает.
Причем как у «февралистов» тогдашних, так и у «февралистов» нынешних.

Впрочем, вернемся от Деникина к Краснову.
Генерал Краснов, вообще, до июля 1917 года не упоминает о большевиках. Он не упоминает о них до известных июльских событий.
В тексте касательно текущих событий, вообще, нет слов: «большевики», «большевизм», «большевистский».
Все есть, солдатские комитеты, неповиновение, убийства офицеров, полное неприятие войны, вот только большевиков до июля месяца в тексте – нет. С «Кратким курсом ВКП(б)» здесь явное противоречие. А с «Кратким курсом наоборот» и подавно.  
Но и в июле  генерал упоминает о них бегло.

«Об июльских днях в Петрограде и попытке большевиков захватить власть мы знали мало… Слишком были заняты своими злободневными текущими делами.»

Дел до черта, какие еще на хрен большевики…
Поскольку все прежние скрепы сословно-монархической армии растаяли как дым (они были уничтожены самими же «февралистскими» верхами), Краснову пришлось заняться политинформациями.

«Я начал с объяснения различного устройства государств и образа правлений. Я слышал, как казаки совершенно серьезно говорили о республике с царем, или о монархии, но без царя, и т. п. Потом я изложил программы политических партий, цели настоящей войны, рассказал о значении Босфора и Дарданелл…»    

Итак, фактически лето 1917-го, а вне столиц казаки (надо думать и солдаты)  толком не знают о политической структуре общества. О политических партиях и их программах им нужно рассказывать! Но при этом настроение казаков таково, что еще в апреле месяце из одной дивизии Краснов практически убежал. А в своей новой дивизии он буквально ходит по тонкому льду.
Что касается целей войны, а также значения проливов, то вряд ли надо пояснять, что этот разговор с народом «по душам» несколько припозднился. 

В августе месяце генерал Краснов был назначен командующим III Кавалерийским корпусом. Это было прославленное элитное соединение, которым ранее командовал небезызвестный граф Ф. Келлер, отказавшийся присягать Временному правительству и до упора отвергавший не только большевиков, но и деникинскую Добровольческую армию, не считая таковую русской силой. Этот казачий корпус под командованием генерала Краснова был предназначен для подавления возможного выступления большевиков.
Казаки – военизированное сословие. Дисциплина и авторитет офицеров у них в крови.
Тем более показательно, чем все это закончилось. 

На период Октябрьского переворота вышестоящее начальство растащило III корпус на мелкие части так, что генерал Краснов практически ничего не смог сделать. Краснов прямо утверждал, что генералитет работал на большевиков. Было ли это явным сговором или сговор был неформализованный, когда, не сговариваясь явно, действуют в унисон при частичном совпадении целей, этого мы, скорее всего, не узнаем.
(«Два Генштаба» https://otshelnik-1.livejournal.com/11412.html)
Если сам Краснов полагал еще весной, что необходимо срочно заключить сепаратный мир и демобилизовать армию, то вряд ли так думал он один. Ведь генералитет русской армии, конечно же, состоял не из одних только кадетствующих Алексеевых-Корниловых-Деникиных, смотревших на «западные демократии» (на «наших доблестных союзников») снизу вверх.

Уже в ноябре, после большевистского переворота, когда корпус удалось собрать, Краснов оказался со штабом в Великих Луках.

«…Все дни мои проходили в разговорах с казаками. Все неудержимо хлынуло на Дон. Не к Каледину, чтобы сражаться против большевиков, отстаивая свободу Дона, а домой в свои станицы, чтобы ничего не делать и отдыхать, не чувствуя и не понимая страшного позора нации.»

Да. Казаки даже элитных соединений, а, тем более, солдаты пехотных полков не понимали «страшного позора нации».
Один из лидеров кадетской партии В.Набоков, чьи мемуары разбирались в предыдущей статье, утверждал:

«Что трехлетняя война осталась чуждой русскому народу, что он ведет ее нехотя, из-под палки, не понимая ни значения ее, ни целей…».

Но если война была чужда народу, то какой такой «позор» он мог испытывать, отказавшись воевать? Этот позор испытывала элита, им было стыдно перед «великими западными демократиями». «Массы» опозорили «героев».
Краснов продолжал:

«Они готовы были, какою угодно ценою, ехать по домам. И приходилось часами уговаривать их, чтобы ехали-то они, хотя бы, честно, с оружием и знаменами…
Одна мысль, одна мечта была у них - домой! Эти люди были безнадежно потеряны для какой бы то ни было борьбы, на каком бы то ни было фронте. Им нужно было, как Илье Муромцу, коснуться родной земли, чтобы набрать новые силы. Я написал атаману Каледину свои соображения по этому поводу…
  Ответ от Каледина получился в виде нервно, порывисто написанного на листе почтовой бумаги письма… Я понял, что он плывет по течению, а течение несло неудержимо к большевикам.»

И если состояние казачества, причем в элитном корпусе, было таково, каким его описывает генерал, то что же говорить об обычных пехотных полках. 
«Им нужно было, как Илье Муромцу, коснуться родной земли, чтобы набрать новые силы.» Эта мысль генерала вполне справедливая и достаточно глубокая, и здесь не важно на каком фронте и за кого эти люди будут воевать позднее.

Именно поэтому ставка на «революционную войну» с Германией тех левых эсеров и большевиков, которые были противниками подписания Брестского мира, представляла собой проявление вопиющей интеллигентской безответственности.
Продолжение этой войны было невозможно. Эту войну нельзя было продолжить, превратив ее в какую-то другую, посредством простой смены вывески: с «империалистической» на «революционную» или «добровольческую».
Эта война неизбежно должна была закончиться миром и демобилизацией. 
При этом по Краснову,

«Течение несло неудержимо к большевикам».

Любопытно, что в этой фразе позиция большевиков - пассивная, и к ним «несет неудержимо»  нечто предельно объективное, уже даже и от их воли не особо зависящее.

Приведем несколько цитат из генеральских мемуаров, относящихся к периоду попытки подавления большевистского переворота.
В собственном корпусе, который усилиями вышестоящего командования сократился до 700 казаков, у генерала были большие проблемы.

«- Ваше Превосходительство, …казаки отказываются идти на заставы и не берут снарядов. Сказали, что по своим больше стрелять не будут.»

Б.Савинков предлагал генералу П. Краснову сместить Керенского и самому возглавить движение.

«- С вами и за вами пойдут все, говорил мне Савинков.
Но я знал, что это было не так. Я был генерал (выделено Красновым – otshelnik_1), это во первых. Во-вторых, ...я мог бы усмирить солдатское море не из Петрограда, а из Ставки, ставши Верховным Главнокомандующим и отдавши приках о немедленном перемирии с немцами (выделено Красновым - otshelnik_1) на каких угодно условиях. Только такая постановка вопроса могла привлечь на мою сторону солдатские массы».
 
Солдаты требовали мира «на каких угодно условиях»!
Большевики, например, изначально «на каких угодно условиях» заключать мир не были готовы.
Короче, «солдатское море» могло пойти за Красновым, но для этого ему нужно было, как минимум:
- отдать приказ о немедленном перемирии с немцами;
- и не быть генералом, а быть, скажем, прапорщиком, например, как Крыленко.
Всего-навсего.
Но роль большевика Крыленко на тот момент, увы, была занята.
И уже после капитуляции казаков перед красной гвардией генерал отметил:

«Матросы ругают Керенского, но и Ленина не хвалят.
- Нам что Ленин. Окажется Ленин плох, и его вздернем. Ленин нам не указ.
Чувствуется полное безвластие наверху. Сейчас вожди Дыбенко, Рошаль и другие. За ними пока пустое место. Возьмет власть тот, кто даст мир этому народу...»

Иными словами.
Не те, кто взяли власть, заключили мир. А те, кто способны были заключить мир, получили власть.

Адептам инверсной истории, которые людям вроде Краснова сегодня стремятся ставить памятники, рукотворные и нерукотворные, реальная история не нужна. Если бы сам Краснов образца 1920 года послушал бы некоторых нынешних своих почитателей, то даже генерала (в карьере которого позднее приговор советского суда поставил справедливую точку) вывернуло бы наизнанку.

Не большевики захватывали Россию – их была горстка.
Осень 1917 года – это начало структурирования «расплавленной стихии» вокруг большевиков.
Это процесс восстановления государственности, разрушенной весной 1917 года до атомарного уровня.
Даже генерал не удержался:

«Был Львов, стал Керенский, ну, будет Ленин – хуже не будет (!). Это прямое следствие отречения Государя».

«Хуже не будет…» За язык Краснова никто не тянул, просто нет ничего хуже безвластия и хаоса.  
Этот процесс структурирования был стихийным и всеобщим – отсюда и первоначальное «триумфальное шествие Советской власти». Жители большой страны (уже не подданные, но еще и не граждане) создавали на местах первоначальные органы власти - советские структуры. И те, кто становились во главе этих процессов, как правило, еще несколько месяцев назад не знали о существовании партии большевиков.

На Дону эти процессы, заставившие атамана Каледина застрелиться, связаны с именами подхорунжего Ф. Подтёлкова и прапорщика М. Кривошлыкова.
Подтелков, наверняка, до весны 1917 года о большевиках и не слышал. А Кривошлыков, который был более образованным, возможно, что-то и слышал, но не более того.    
В большевики их вынесло именно общее антивоенное настроение осени 1917 года.
Из Википедии:

«Восставшая 5-я казачья дивизия, в состав которой входил 28-й полк, снялась с передовых позиций и отправилась на Дон, где была расквартирована в хуторе Гусеве вблизи станицы Каменской, и где началась революционная деятельность Кривошлыкова.»

На Дону именно эта антивоенная волна, которую несли казаки-фронтовики, привела к первоначальному установлению Советской власти.

«Большевики разложили массы».
Это до какой же степени надо презирать народ?
Впрочем,  в рамках «Краткого курса наоборот» причина и следствие неизбежно меняются местами.

На период «триумфального шествия» антивоенные настроения масс играли особую роль, настолько большую, что даже в казачьих областях Советская власть установилась «триумфально». Все остальные факторы (в частности – сословные), которые решительно противоречили ее установлению на Дону, были временно подавлены главным на тот момент антивоенным фактором.

В результате для защиты Области Войска Донского от большевиков осталось 147 штыков. Так сказал атаман Каледин, вышел в соседнюю комнату и застрелился.
147 штыков против возвращавшихся с фронта казачьих дивизий.

Добровольческая «армия» Корнилова (вернее, на тот момент офицерский полк - 3,5 тыс. чел.) создавалась якобы для продолжения войны с Германией, но в феврале месяце 1918 года эта «армия» оказалась на территории, которая «империалистическую войну» полностью отвергала.
«Быховские сидельцы» изначально не побежали в центральные области коренной России, им там, вообще, ловить было нечего. На эти ко