Не так давно в известном телешоу один левый политолог  не выдержал, и, когда в очередной раз прямо или косвенно большевики были упомянуты в качестве  «германских агентов», политолог вспылил.
А императрица, а Распутин, а «окружение»?
В смысле, их-то еще раньше напрямую обвиняли в работе на Германию. А дыма без огня не бывает. Про них-то помалкиваете.

Вообще-то, в таких делах обменивать один миф на другой контрпродуктивно (во всяком случае, так, в виде обмена, это прозвучало). В результате, кроме одного ложного стереотипа, в студии оказались озвучены целых два. Правда, второй сегодня распространен намного меньше.
     

Для лучшего понимания истории в исторический процесс желательно «погрузиться», ощутить именно атмосферу того времени, увидеть все глазами ее непосредственных участников, причем отнюдь не рядовых, а находящихся в гуще событий. Желательно, чтобы участники были оппонентами большевиков. Это естественно, ведь большевики «обвиняемые». И, если даже само обвинение без адвокатуры, без состязательности сторон окажется несостоятельным, то нам не потребуется выслушивать «обвиняемого» и заниматься утомительным переводом с «марксистского» на русский.

Как правило, для того, чтобы понять абсурдность тех или иных  нынешних обвинений, выдвинутых против  большевиков нашими современниками, достаточно просто внимательно изучить мемуары их тогдашних оппонентов.

Гражданская война была столкновением «большевиков» и «кадетов». Все остальные политические течения либо не имели общероссийского значения, либо «примыкали» к одной из сторон. 
В этом плане любопытными представляются воспоминания видного члена кадетской партии В. Набокова, принимавшего активное участие в работе Временного правительства. (В. Набоков. Временное правительство) Особо ценно и то, что воспоминания написаны буквально через год после февральского переворота. Это означает, что над мемуаристом не довлел груз последующих событий, заставляя редактировать историческую реальность в угоду изменчивой конкретно-политической коньюктуре.

Самым правым из министров кадетского правительства был А. Гучков. Он был правее даже кадетов. При этом Набоков пишет:

«Гучков с самого начала в глубине души считал дело проигранным и оставался только par acquit de conscience.»

Надо полагать, Гучков был самым проницательным.

«Во всяком случае, ни у кого не звучала с такой силой, как у него, нота глубочайшего разочарования и скептицизма, поскольку вопрос шел об армии и флоте. Когда он начинал говорить своим негромким и мягким голосом, смотря куда-то в пространство слегка косыми глазами, меня охватывала жуть, сознание какой-то полной безнадежности. Все казалось обреченным.

«Казалось обреченным».
Увы, так оно и было на самом деле. Это была реальность, данная им в ощущениях.

«Первое заседание, всецело посвященное вопросу о положении на фронте, было 7 марта… Я помню, что в этом заседании сказались две точки зрения на значение происшедших событий для военных наших операций. Одна была та, которая официально высказывалась в речах и сообщениях: согласно этой точке зрения, устанавливалась причинная связь между плохим ведением войны царским правительством и революцией. В революции как бы концентрировался взрыв протеста против бездарного, неумелого, изменнического (Штюрмер!) поведения этого царского правительства. Революция должна была все это изменить, она должна была создать более полную, более искреннюю и потому более плодотворную связь между нами и великими европейскими демократиями, нашими союзниками».

Вот в последней фразе откровенно, пусть и в обтекаемой форме, выражена главная цель переворота, его идеология, его «кредо». Для либеральной общественности главная цель войны – это перевод России на западные рельсы. Война в союзе с «великими западными демократиями» открывала возможности для соответствующего переформатирования России.

«Более полная, более искренняя и потому более плодотворная связь между нами и великими европейскими демократиями, нашими союзниками» - это на самом деле - практически полное подчинение России Антанте, что и произошло после февральского переворота.

«Изменническое поведение царского правительства».
«Изменническое» кому?
Изменническое в пользу кого?
Учитывая отсылку к Штюрмеру – это поведение, изменническое по отношению к «европейским демократиям».
А в чем «измена»?
В Википедии читаем:

«На посту министра иностранных дел Штюрмер действовал по непосредственным указаниям императора Николая II с чрезвычайной смелостью и настойчивостью в деле обеспечения русских выгод в случае успешного окончания войны и добился согласия союзников на все русские требования. За это его крайне невзлюбили союзные представители, ведшие против Штюрмера настоящую травлю».

Логика либералов проста: интересы России не должны противоречить интересам «великих европейских демократий». А то, что противоречит «общим союзническим интересам», то есть интересам «европейских демократий», является предательством «общей борьбы».  Штюрмер защищал геополитические интересы России, но напрямую обвинить его в этом было нельзя, и либералы, в конце концов, «сожрали» его под совершенно другими предлогами, выставив «изменником».

Эпизод со Штюрмером свидетельствует о том, что солидаризироваться  с общей либеральной тактикой обвинения своих оппонентов (в частности царского правительства) в измене, означает, косвенно поддерживать и обвинения «февралистов» против большевиков.   

«Революция могла рассматриваться как положительный фактор в деле ведения войны. Предполагалось, что командный состав будет обновлен, что найдутся даровитые и энергичные генералы, что дисциплина быстро восстановится. Должен с грустью сказать, что наши партийные взгляды все время стремились поддерживать этот официальный оптимизм».

Действительно «грустно», очень «грустно», ведь произошла чудовищная катастрофа…
Постоянно возникает ощущение какой-то потусторонней непричастности кадетов к тому, к чему они на самом деле были непосредственно причастны.
Например, Гучков проговаривает «жуть» (вполне отражающую реальность, осознаваемую большинством присутствующих на заседании).
Но говорит он

«своим негромким и мягким голосом, смотря куда-то в пространство слегка косыми глазами».

Разве все это не вызывает ощущение некоего политического аутизма?

«Я припоминаю, как в одну из моих поездок куда-то в автомобиле вместе с Милюковым я высказал ему свое убеждение, что одной из основных причин революции было утомление войной и нежелание ее продолжать… Конечно, от одного сознания, что война разлагает Россию, было бы не легче. Ни один мудрец ни тогда, ни позже не нашел бы способа закончить ее без колоссального ущерба — морального и материального — для России.»

«Война разлагает Россию…» А ведь хорошо сказано.
Согласитесь, «2-я Отечественная» разлагать не могла, напротив.
Разлагать могла только война бессмысленная, например, «империалистическая».

Итак.
- Во-первых, одна из причин революции – нежелание большинства населения продолжать войну.
- Во-вторых, окончание войны не могло не быть «препохабнейшим», т. е. ее в принципе невозможно было закончить «без колоссального ущерба — морального и материального — для России».

«Но если бы в первые же недели было ясно осознано, что для России война безнадежно кончена и что все попытки продолжать ее ни к чему не приведут — кто знает? — катастрофу, быть может, удалось бы предотвратить.»

Итак, один из лидеров кадетов признает, что сразу после февральского переворота война для России «была безнадежно кончена», и что все попытки продолжать ее ни к чему не могли привести. Война была проиграна.

«Я не хочу этим сказать, что один только факт революции разложил армию, и менее, чем кто-либо, я склонен преуменьшать гибельное значение той преступной и предательской пропаганды, которая сразу же началась. Менее, чем кто-либо, я склонен оправдывать, в отношении этой пропаганды, дряблость и равнодушие Вр. Правительства. Но, все же, я глубоко убежден, что сколько-нибудь успешное ведение войны было просто несовместимо с теми задачами, которые революция поставила внутри страны, и с теми условиями, в которых эти задачи приходилось осуществлять».

Великий  и могучий русский язык в устах интеллигентных либеральных людей с университетским образованием!
В переводе на обычный русский – это звучит так: продолжение войны было несовместимо с осуществленным нами переворотом, а «перевод стрелок» на «предательскую антивоенную пропаганду» служил нам «отмазкой». 

«Мне кажется, что и у Гучкова было это сознание».

Что значит - «кажется», если, по мнению самого Набокова, «Гучков с самого начала в глубине души считал дело проигранным…»

«Я помню, что его речь в заседании 7 марта, вся построенная на тему «не до жиру, быть бы живу», дышала такой безнадежностью, что на вопрос, по окончании заседания, «какое у вас мнение по этому вопросу?», я ему ответил, что, по-моему, если его оценка положения правильна, то из нее нет другого выхода, кроме необходимости сепаратного мира с Германией.»

Итак, необходимость сепаратного мира с Германией осознается даже самой правой частью правящего истеблишмента, причем уже в начале марта, через несколько дней после переворота. Осознается, но не проговаривается публично, не проговаривается в практическом плане.
Напомним, что большевики-эмигранты приедут в «запломбированном вагоне» только через месяц. И даже ссыльные большевики еще не успели подтянуться в столицы.

Можно выделить три стадии устремлений периода войны.
- «Война до победного конца».
- «Демократический мир без аннексий и контрибуций».
- «Сепаратный мир».

Напомним, сепаратный мир не был целью большевиков. Они говорили именно о «демократическом мире без аннексий и контрибуций». И брестские переговоры планировались, как всеобщие, что можно прочесть даже в Википедии, однако Антанта в последний момент от них уклонилась, и переговоры обрели статус сепаратных. Большевики, вообще, изначально стремились фигурировать именно «в мировом масштабе», как выражался Петька, ординарец Василия Ивановича, в фильме столь любимом всеми: от простого юзера и до президента РФ.    

«Гучков — и это характерно — первый из среды Вр. Правительства пришел к убеждению, что работа Вр. Правительства безнадежна и бесполезна, и что «нужно уходить».»

Ребята, да вы же всего несколько дней назад «пришли» ценой полного развала страны, ценой фактически свершившегося военного поражения.
И что, уже «нужно уходить»?
Если, по словам Набокова, «в революции как бы концентрировался взрыв протеста против бездарного, неумелого, изменнического поведения этого царского правительства», то пришедшие к власти, прежде чем уходить, должны были бы, все-таки, продемонстрировать даровитость, умение и преданность Отечеству.
Ну, показали бы, как нужно… Показали бы, «как правильно»…

«За те два месяца, в течение которых Гучков занимал должность военного министра, роль его во Вр. Правительстве оставалась неясною. В заседаниях, как я уже сказал, он бывал редко. Высказывался еще реже. В возникавших конфликтах он старался вносить ноту примирения… Да и, вообще, он как будто умышленно уходил в эту тень.»

Идет большая война. Под ружьем 11 млн. человек. Внутри страны разворачивается круговерть чудовищная, но, по мнению одного из лидеров правящей партии, роль  военного министра «остается неясною». В заседаниях он бывал редко. Он как бы умышленно уходил в тень.

Ощущение аутизма полное.

Зато каким активным Александр Иванович был в 1915-м, когда либералы обвиняли в измене, в работе на Германию военного министра В. Сухомлинова. В этом его обвиняли совершенно клеветнически (это было доказано историками уже в 60-х годах). 
Да, ладно, Сухомлинов…
В работе на Германию обвинялись монаршие особы. Да фактически все правительство.

Если роль военного министра А. Гучкова «оставалась неясною», то, возможно, роль П. Милюкова была более  определенной?

«Я не помню, чтобы Милюков ставил ребром какие-нибудь вопросы внутренней политики, чтобы он требовал каких-нибудь решительных мер».

После характеристики «деятельности» Гучкова, этому уже не удивляешься.

«Он не понимал, не хотел понимать и не мирился с тем, что трехлетняя война осталась чуждой русскому народу, что он ведет ее нехотя, из-под палки, не понимая ни значения ее, ни целей, — что он ею утомлен и что в том восторженном сочувствии, с которым была встречена революция, сказалась надежда, что она приведет к скорому окончанию войны».

Итак.
- Война осталась чуждой русскому народу. «Осталась», значит, и была изначально.
- Народ не понимает целей войны.
- Народ утомлен этой бессмыслицей и в революции видит возможность ее окончания.

Иными словами, все перечисленные выше установки не нужно было внедрять в сознание народа посредством какой-либо пропаганды, это само собой, «по жизни», сложилось в общественном сознании.
Антивоенная пропаганда 1917 года не была причиной такого положения дел. Для политических сил, которые такую пропаганду вели, она в основном преследовала цель позиционирования себя в качестве выразителей уже сложившихся устремлений народа.

Обратите внимание, Милюков «не мирился» с реальностью и при этом одновременно «не требовал каких-нибудь решительных мер». Вообще-то, понятие «не мирился» предполагает несколько иное поведение. 
А милюковское «нежелание мириться» с реальностью хорошо известно: «Вот я сейчас, как закрою глаза, и всем вам, как станет темно». 

«Он (Милюков) не проявил решительного, ультимативного противодействия допущению в пределы России пассажиров знаменитого запломбированного вагона. Надо сказать, что по отношению к этим пассажирам у Вр. Правительства были самые глубокие иллюзии. Думали, что уже сам по себе факт «импорта» Ленина и К°. германцами должен будет абсолютно дискредитировать их в глазах общественного мнения и воспрепятствовать какому бы то ни было успеху их проповеди… »

В приезде большевиков через Германию не было никакого криминала. Ведь они приехали не «из» Германии, а «через» нее, будучи запломбироваными. Противники большевиков рассчитывали на «ассоциативное мышление» не слишком-то грамотного народа. Однако народ оказался вполне рассудительным. Чего не скажешь о нашем нынешнем образованном обществе, где примитивные «жупелы» обладают огромной властью над сознанием не только простых граждан, но и журналистов, политологов, историков и даже митрополитов и президентов.

«Правительство было связано своими декларациями о свободе слова, всей своей идеологией. Оно смотрело на газетную пропаганду совершенно пассивно. Отчасти в этой пассивности сказывалось тоже сознание своего бессилия, которое помешало Вр. Правительству принять решительные меры… Иначе правительство не могло действовать, не рискуя остаться в полном одиночестве. Кто бы его поддержал? Петербургский гарнизон не был в его руках. «Буржуазные» классы, неорганизованные, не боевые, были бы, конечно, на его стороне, но ограничились бы платоническим сочувствием. А между тем, здесь недостаточно было такого сочувствия, хотя бы и со стороны очень многочисленных групп населения.»

Иными словами, любые решительные действия Временного правительства против оппонентов оставили бы правительство в полном одиночестве. Временное правительство практически никто не поддерживал, кроме малочисленных «буржуазных» классов, которые и поддерживали-то его  чисто «платонически». Правительство было бессильно.

Странное дело, при прочтении мемуаров вопрос: а как малочисленные большевики смогли взять власть, почему-то не возникает.
Возникает другой вопрос: а как эти «узурпаторы» могли бы от этой власти уклониться?
Ну, разве только коллективно самоубившись…
 
«В одном из мартовских заседаний Временного Правительства… Керенский заявил — по обыкновению, истерически похохатывая: «А вот погодите, сам Ленин едет… Вот когда начнется по-настоящему!» По этому поводу произошел краткий обмен мнениями между министрами. Уже было известно, что Ленин и его друзья собираются прибегнуть к услугам Германии для того, чтобы пробраться из Швейцарии в Россию. Было также известно, что Германия как будто идет этому навстречу, хорошо учитывая результаты. Если не ошибаюсь, Милюков (да, именно он!) заметил: «Господа, неужели мы их впустим при таких условиях?» Но на это довольно единодушно отвечали, что формальных оснований воспрепятствовать въезду Ленина не имеется, что, наоборот, Ленин имеет право вернуться, так как он амнистирован, что способ, к которому он прибегает для совершения путешествия, не является формально преступным. К этому прибавляли, — уже с точки зрения политической целесообразности подходя к вопросу, — что самый факт обращения к услугам Германии в такой мере подорвет авторитет Ленина, что его не придется бояться.»

Иными словами, никто не видит криминала. А то, что большевики возвращаются через Германию – это подарок судьбы, это легко позволит дискредитировать их в глазах народа.
Они полагали, что народ дурнее их.   

Лидеры кадетской партии, уже в массе своей покинув Временное правительство (оно становилось все более «социалистическим), часто собирались для обсуждения политической ситуации, заслушивая различные доклады. 

«Нольде сделал обширный доклад, сводившийся к тому, что чем дольше продолжается война, тем больше и невознаградимее наши потери, что армия наша все в большей степени становится добычей большевизма, что по всему ходу дел можно уже теперь предвидеть окончание войны «ни в чью», без решительной победы с чьей бы то ни было стороны, и что нам нужно напрячь все силы для того, чтобы побудить союзников к мирным переговорам, так как о сепаратном мире, понятное дело, не может быть речи.
Центральный Комитет отнесся к докладу и ко всему в нем развитому ходу мыслей — в подавляющем большинстве своем — отрицательно… Я и тут поддерживал Нольде. А. И. Коновалов с большим жаром и искренностью также присоединился к его выводам. Помню его слова о том, что то правительство, которому удалось бы дать России мир, приобрело бы огромную популярность и сделалось бы чрезвычайно сильным».

Если существующее правительство, представляющее собой креатуру «великих европейских демократий», не желает выводить страну из войны, т. е. не желает быть сильным за счет поддержки своего народа, то это сделает другое правительство. И оно будет достаточно сильным, чтобы тех, кто противостоит «делу мира», отправлять прямиком в «штаб Духонина». Впрочем, отправлять в «штаб» будет даже не правительство, это будут делать сами «массы». А правительство на первых порах даже при всем своем желании будет не в состоянии этому воспрепятствовать. Сильным оно станет немного позднее. 

Переговоры в Брест-Литовске задумывались большевиками как «всеобщие». Как переговоры о демократическом мире без аннексий и контрибуций, предполагавшем окончание войны «в ничью».
Дело в том, что к тому времени не только народы, но даже частично и элиты настолько устали от войны, что декларируемый большевиками (и вовсе не ими одними!) «демократический мир» представлялся наилучшим выходом из положения.
Те элиты воюющих держав, которые стремились довести войну до своей победы, чтобы получить аннексии и контрибуции, уже не могли, как прежде, явственно настаивать на своих намерениях и на словах не возражали против «демократического мира».

Увидеть в действиях большевиков по установлению мира что-либо предательское могут только те, кто видят историю глазами «февралистов-западников», тогдашних и нынешних.
К осени 1917-го уже и Временное правительство, становясь все более «социалистическим», склонялось к «демократическому миру», правда, только на словах.

Впрочем, большевики исторически были также частью «освободительного движения» и первоначально не были свободны и от определенных его атавизмов.
Они пришли, чтобы подарить народу (даже народам!) мир без аннексий и контрибуций.
Изначально они ни на что другое «не подписывались», они «не подписывались» на сепаратный мир с аннексиями и контрибуциями.
Однако на руках у них никаких козырей не было. «Карты», которые им «сдала» История, были «препохабнейшими».

В результате первоначально они малодушно отказывались брать на себя ответственность за «плохой» сепаратный мир: это, например, когда Польша, Литва и Курляндия не войдут в состав РСФСР.
Но полная безоружность перед железными германскими батальонами приводила к необходимости подписывать уже не плохой мир, а «скверный», к чему они были еще менее готовы.
И так далее - вплоть до «похабного».
И каждый раз, когда они вставали в позу Кисы Воробьянинова и прерывали переговоры, а Ильич хватался за голову, вся ненавидевшая их кадетско-эсеровская тусовка начинала испытывать к большевикам симпатию, ведь она обнаруживала у большевиков наличие (пока еще) атавизмов родной общеинтеллигентской безответственности.

Большевистская решимость, ставшая нарицательной, появилась чуть позже.
История хороший учитель.
Для тех, кто способен учиться.

Так что не о «предательстве большевиков» нужно вести речь.
Предательством национальных интересов был как раз отказ от заключения мира при полном осознании его необходимости. При полном осознании того, что война уже проиграна.
Единственная причина, по которой «февралисты» решительно отказывались выводить Россию из войны, состояла в том, что они воевали, прежде всего, на стороне «великих европейских демократий», и их «демократическая Россия» не могла иметь интересов, коренным образом противоречащих интересам «наших доблестных союзников». (Кстати, позднее «патриот» Деникин оказался на стороне антигитлеровской коалиции, прежде всего, именно потому, что в душе всегда был патриотом «свободного» англосаксонского мира, патриотом которого он остался и после 1945-го года.)    

«Когда в середине апреля ген. Алексеев приехал в Петербург и в заседаниях Вр. Правительства обрисовывал настроение в армии, я хорошо припоминаю, какое чувство жути и безнадежности меня охватывало. Вывод был совершенно ясен. Несмотря на все оговорки, приходилось уже тогда констатировать, что революция нанесла страшнейший удар нашей военной силе, что ее разложение идет колоссальными шагами, что командование бессильно.
В моих бумагах хранится несколько писем, в то время и позже мною полученных от гр. Н. Н. Игнатьева… Эти его письма произвели на меня большое впечатление. Они подтвердили мои худшие догадки… В этих письмах зазвучала такая нота: надо отдать себе ясный отчет в том, что война кончена, что мы больше воевать не можем и не будем, потому что армия стихийно не хочет воевать. Умные люди должны придумать способ ликвидировать войну безболезненно, иначе произойдет катастрофа… Я показал одно из писем Гучкову. Он его прочел и вернул мне, сказав при этом, что он получает такие письма массами. «Что же вы думаете по этому поводу?» — спросил я. Он только пожал плечами и ответил что-то вроде того, что приходится надеяться на чудо. Но чудо не произошло, процесс пошел естественным и необходимым путем и привел к естественному и необходимому концу».

И это середина апреля…
Политики вполне могут начинать или продолжать войну тогда, когда ситуация – «фифти-фифти».
Орел или решка.
Но какова вероятность того, что подброшенная вверх монета встанет на ребро?
В данном же случае «чудо Гучкова» было равносильно тому, что подброшенная вверх монета просто повиснет в воздухе.

В то же время миллионы солдат оставались на фронте. Они были оторваны от своих семей, и многие из них могли быть убиты или искалечены.
И эти жертвы были абсолютно напрасны. Армия лишь оттягивала на себя германские дивизии в интересах «европейских демократий», которые и саму распадающуюся Россию рассматривали уже как законную военную добычу.
Эти солдаты не только не могли добиться