О.Кардовская "Портрет А. А. Ахматовой" Она была гениальным поэтом – и воплощением женственности, изысканной женственности Серебряного века.Серебряный век в России – это понятие, относящееся не только к поэзии, но и к культуре в целом.

Тревожный, надрывный, великий Серебряный век. Были святки кострами согреты, И валились с мостов кареты, И весь траурный город плыл По неведомому назначенью, По Неве иль против теченья, — Только прочь от своих могил. На Галерной чернела арка, В Летнем тонко пела флюгарка, И серебряный месяц ярко Над серебряным веком стыл. Оттого, что по всем дорогам, Оттого, что ко всем порогам Приближалась медленно тень, Ветер рвал со стены афиши, Дым плясал вприсядку на крыше И кладбищем пахла сирень. (Анна Ахматова, «Поэма без героя») В стихах Ахматовой часто встречаются упоминания ароматов. Они много, очень много для нее значили. Она любила розы…

Несмотря на крупный нос, на такой неидеальный профиль, ее считали красавицей. Ю. Анненков "Портрет А. А. Ахматовой"

Юрий Анненков, которому она позировала в Петрограде, вспоминал: «Печальная красавица, казавшаяся скромной отшельницей, наряженной в модное платье светской прелестницы! <…> Ахматова позировала мне с примерной терпеливостью, положив левую руку на грудь. Во время сеанса мы говорили, вероятнее всего, о чем-нибудь весьма невинном, обывательском, о каком-нибудь ни-о-чем».

Георгий Иванов с тоской писал в 1922 голодном и холодном году: Январский день. На берегу Невы Несется ветер, разрушеньем вея... Где Олечка Судейкина, увы, Ахматова, Паллада, Саломея. Все, кто блистал в тринадцатом году, Лишь призраки на петербургском льду...

Она была элегантна, она умела привлекать внимание, одеваться с неизменным изяществом, даже если весь ее гардероб мог уместиться в маленький чемодан.

«Она такой значительный человек, что нельзя относиться к ней только как к женщине», — говорил о ней Гумилев. Они являли собой уникальную пару: два поэтических гения, соединившиеся «священным союзом брака» — который, впрочем, ни для него, ни для нее не был особенно священен. Анна Ахматова с мужем Н. С. Гумилёвым и сыном Львом

В нее было очень сложно не влюбиться. Хотя бы на тот час, который человек проводил в ее обществе. И она тоже влюблялась. Она много, часто влюблялась, она же была поэтом, а поэты постоянно горят, сгорают в костре собственных чувств… В огне, из которого рождались стихи. Она влюблялась – но любила всю жизнь только одного. Николая Гумилева, своего мужа.

Я допускаю, что многие пожелают поспорить. Но в «Записных книжках», которые не предназначались для печати, в которых Анна Андреевна писала предельно откровенно, она постоянно, снова и снова возвращалась к Гумилеву, Гумилеву, Гумилеву…

Возмущалась тем, как обсуждают и оценивают со стороны их отношения, насколько глубоко их не понимают. В 1963 году, когда ее собственная жизнь близилась к завершению, она вспоминала, как любил ее Гумилев, что он любил именно ее! Не других – ее. Для нее это было важно, что давно погибший ее муж, на момент гибели – бывший, любил ее… Все, что было связано с Гумилевым, оставалось для нее самым дорогим воспоминанием.

Они изменяли друг другу. И причиняли друг другу боль. Но Гумилев не смог забыть Ахматову до самой своей ранней гибели, и даже очарованной им Ирине Одоевцевой с наибольшим удовольствием рассказывал об Анне Ахматовой. Жаловался на то, как с ней было трудно, невозможно… Быть может, что-то Одоевцева и преувеличила? На фоне этих несчастливых воспоминаний так удивительно читать письмо, которое Гумилев написал Ахматовой из очередного путешествия, все еще надеясь приручить, понять – или самому стать для нее понятным:

«Милая Аня, я знаю, ты не любишь и не хочешь понять это, но мне не только радостно, а и прямо необходимо по мере того, как ты углубляешься для меня как женщина, укреплять и выдвигать в себе мужчину; я никогда бы не смог догадаться, что от счастья и славы безнадежно дряхлеют сердца, но ведь и ты никогда бы не смогла заняться исследованием страны Галла и понять, увидя луну, что она алмазный щит богини Паллады…»

Письмо поэта – поэту. Обычная женщина не смогла бы понять их отношений, о которых Ахматова писала: И когда друг друга проклинали В страсти, раскаленной добела, Оба мы еще не понимали, Как земля для двух людей мала, И что память яростная мучит, Пытка сильных – огненный недуг! И в ночи бездонной сердце учит Спрашивать: о, где ушедший друг? Н. Альтман "Портрет А. А. Ахматовой"

Записные книжки свидетельствуют о том, что Анна Ахматова любила Николай Гумилева и никогда не переставала любить его. И, изменяя ему, ревновала. Она обладала даром – любить одновременно двоих. Любить возвышенно, искренне. Все ее последующие возлюбленные прошли на фоне Гумилева. Он был константой ее жизни. Он был неизменен. Он был ее муж. Ее единственный настоящий муж.

…Гумилев рассказывал не только о том, как он мучился по вине Анны, но так же о том, как он ее баловал, когда она была еще его юной и любимой, и любящей женой. В том числе – как купил ей духи. «Я купил у “Александра” на Невском большую коробку, обтянутую материей в цветы, и наполнил ее доверху, положил в нее шесть пар шелковых чулок, флакон духов Coty, два фунта шоколада Крафта, черепаховый гребень с шишками — я знал, что она о нем давно мечтает — и томик “Les amours jaunes” Тристана Корбьера. Как она обрадовалась! Она прыгала по комнате от радости. Ведь у нее в семье ее не особенно то баловали».

Я читала, что Анна Ахматова любила «восточные ароматы», но первое уточнение нашла у человека, пытавшегося яростно раскритиковать еще недавно всеми обожаемую поэтессу.

«Как будто в тот момент, когда написала Ахматова свое первое стихотворение, сказал «некто в сером» — Время, остановись! И стало все, и с тех пор стоит все.Так же чопорно сжаты губы, так же певуче дрожит голос, так же исходят от нее духи французские, не то шипр Коти, не то Убиган.И льются, льются бесконечные вариации на все ту же изжеванную тему будуарной поэзии: любовь, ревность и тоска, тоска. Пять с лишним лет революции прошли над Ахматовой, не задев даже ее великолепной прически. Скучно… и смешно».

«Chypre» Coty был выпущен в 1917 году: на спокойном и горьком фоне дубового мха расцветали яркими красками сандал, пачули, ладан, кардамон, гвоздичная пряность, чувственные циветта и мускус.Возможно, именно «Chypre» Coty воспринимался как «восточный» аромат Ахматовой. Хотя вообще-то были в те времена и более выразительные «восточные» ароматы.

Но это не мог быть знаменитый (и любимый ею) «Chypre», поскольку, как мне правильно подсказали, парфюм вышел в 1917 году, а подарок был сделан на Рождество в год свадьбы, то есть в конце 1910 года… Гадать – бесполезно. Информации нет. Можно ли считать восточным «Le Parfum Idеal» Houbigant? Духи, которые косвенно («Убиган») упоминает критик и напрямую — обожавшая Ахматову Лидия Корнеевна Чуковская, самый преданный из ее биографов?

Лидия Чуковская вспоминала: «Мне захотелось поближе рассмотреть шкатулку, которая издали меня всегда занимала. Она сняла ее с этажерки. Шкатулка дорожная, серебряная, ручка входит внутрь крышки. Рядом со шкатулкой стоит маленькая трехстворчатая иконка, а рядом с иконкой — камень и колокольчик. Под колокольчиком оказалась чернильница, очаровательная, тридцатых годов прошлого века. (Колокольчик — это ее крышка.) Тут же пустой флакон из-под духов. — Понюхайте, правда, нежный запах? Это — «Идеал», духи моей молодости».

«Le Parfum Idеal» Houbigant — сначала чудо для меня было уже в том, что мне довелось держать в руках невскрытый флакон духов времен молодости Анны Ахматовой, и не только держать, но еще и вскрывать, потому что пробка встала намертво.Потом я почувствовала аромат… И влюбилась в него. Не только потому, что это духи Ахматовой, но потому, что этот аромат прекрасен.

«Le Parfum Idеal» пахнет действительно нежно. Не сладко, а сладостно. Как волшебство. Как стихи. «Le Parfum Idеal» благоухает оранжерейными цветами, сандалом, сладкими смолами. Верхние ноты легки, прохладны и прозрачны, нижние – темны и тягучи, а в сердце полыхают прекраснейшие цветы.

Самая яркая нота в «Le Parfum Idеal» – иланг-иланг, густой, сладкий, чужеземный иланг-иланг. Рядом с ним меркнут окружающие его розы и жасмин, но все же они ощущаются. Иланг-иланг

В верхних нотах – фиалка и бергамот. Прозрачность и прохлада. В базе – сандал и лабданум.Свежий и нежный цветочный букет тонет в сладости и теплоте базы… Лабданум

«Le Parfum Ideal» Houbigant – мои любимые духи. В концентрации духов они сохраняются хорошо. Если флакон хранили правильно, открываешь – и запах такой, будто духи созданы только сейчас. Только такой глубины и мягкости не бывает у современных. Сандал

Я покупала флаконы, один за другим, чтобы они всегда у меня были. Я купила еще и флакон туалетной воды «Le Parfum Ideal», но она оказалась не такой свежей и безупречно прекрасной, как духи. Можно сказать, я запаслась. И если мне придется расставаться с коллекцией (мало ли, какие сюрпризы готовит жизнь?), последнее, от чего я откажусь, будет именно «Le Parfum Ideal» Houbigant…

Я могла бы отдать их только ей. Все свои флаконы. Но это нелепая фантазия: вернуться на миг в прошлое, чтобы подарить любимому поэту – духи ее молодости, флакон от которых она хранила...»(Лидия Чуковская) К. С. Петров-Водкин "Портрет А. А. Ахматовой" 

В воспоминаниях самой Анны Андреевны мне попалось только одно название духов, только один раз: «Чем больше я пишу, тем больше вспоминаю. Какие-то дальние поездки на извозчике, когда дождь уютно барабанит по поднятому верху пролетки, и запах моих духов (Avia) сливается с запахом мокрой кожи, и вагон Царскосельской железной дороги (это целый мир)...»

То был период увлечения авиацией, духи на «самолетную» тему выпускали многие. Есть большой соблазн надеяться, что это Caron, просто название написано не полностью: вместо «En Avion» — «Avia». Но, может, были какие-то духи «Avia», не оставившие материального следа? Или я этот след не выявила? Скорее всего, так. Царскосельская железная дорога, поездки на извозчике на дальние расстояния... К моменту, который Анна Андреевна в этих воспоминаниях описывала, всего этого уже не существовало, значит это были ассоциации аромата с чем-то прошедшим, ушедшим. В любом случае, я не знаю, о каких духах «Avia» вспоминала она, а жаль.

И последнее, тоже из воспоминаний Чуковской, относящееся к эпохе, когда у Анны Андреевны уже не могло быть французских духов: «Ахматовой из Болгарии в деревянных флакончиках привозили розовое масло. И Анна Андреевна отлила его одной даме. Это она называла делиться цветами».

«Делиться цветами» — как это поэтично, как по-женски и по-ахматовски: она легко делилась, отдавала, а хранила лишь то, что имело для нее некую духовную, как теперь сказали бы — «сентиментальную» ценность.

Мария Беликова вспоминала, как в Ташкенте ходили по дворам цыганки, и пользуясь доверчивостью и сочувствием эвакуированных, жаловались, будто бежали из Молдавии совсем без вещей... Их жалели. Сколько настоящих беженцев смогли спасти только жизнь и остались в той одежде, которая была на них! Одной, молоденькой, в пальто, надетом на голое тело, Ахматова отдала свою ночную рубашку. А когда та молодая цыганка – видимо, подзабыв, что уже приходила сюда – снова заявилась в том же костюме и с той же легендой, и ее с позором прогнали, и пошли предупреждать Ахматову, Анна Андреевна рассеянно ответила: — Но у меня нет второй ночной рубашки ... И в этом – аристократизм духа: как тот рыцарь, отдавший нищему половину плаща, Ахматова отдала цыганке единственную ночную рубашку.

Корней Чуковский вспоминал: «…Она была совершенно лишена чувства собственности… Близкие друзья ее знали, что стоит подарить ей какую-нибудь, скажем, редкую гравюру или брошь, как через день или два она раздаст эти подарки другим… Слова “обстановка”, “уют”, “комфорт” были ей органически чужды – и в жизни и в созданной ею поэзии…

Она легко делилась. И розовым маслом, драгоценным, потому что его было так мало. А ведь она так любила запах роз и тосковала по этому запаху… В 1962 году, уже незадолго до смерти, она писала: Мне с Морозовою класть поклоны, С падчерицей Ирода плясать, С дымом улетать с костра Дидоны, Чтобы с Жанной на костер опять. Господи! Ты видишь, я устала Воскресать, и умирать, и жить. Все возьми, но этой розы алой Дай мне свежесть снова ощутить.

И все же она «делилась цветами», чтобы у другой женщины тоже были эти бесплотные, но такие ароматные розы. …Она так и не написала мемуары, которые запланировала, потому что много болела: полнота, одышка, сердце. Перенесла несколько инфарктов. И продолжала одержимо работать, пытаясь ухватить, остановить убегающее время.

Что войны, что чума? — конец им виден скорый, Им приговор почти произнесен. Но кто нас защитит от ужаса, который Был бегом времени когда-то наречен?

Ее хватало не только на свои стихи – в последние годы Ахматова всегда была окружена молодыми поэтами, которым помогала нащупать свой собственный путь в поэзии и в жизни: Иосиф Бродский, Анатолий Найман, Евгений Рейн, Глеб Горбовский, Дмитрий Бобышев – после ее смерти их назовут «ахматовскими сиротами».

Она умерла в санатории в Домодедово 5 марта 1966 года.

Отпевали Анну Андреевну в Ленинграде, в Никольском соборе. Похоронили в Комарове. Тысячи людей сопровождали ее в последний путь. Среди них были и супруги Козловские: они покрыли могилу ковром из пышных ташкентских роз. Розы были с ней до конца…

Источник

https://ok.ru/parizhskay/topic/152060479158323