Он
Он проснулся, потому что на улице шел дождь. Человек протянул руку к выключателю, но то, что разбудило его, испугано сжалось: не надо света. Тогда он сунул ноги в мягкие тапочки, встал и подошел к окну. Прохладные дождевые капли стекали по стеклу на подоконник, и дальше – на пол. Он прислушался к шуму дождя. «Пора, пора…» - шептал ему тот. «Пора!» - плясали тени на стене. «Они пришли!» - грянул гром. Человек отчаянно воспротивился, но маленькая, размером не больше хомячка, темная часть его души настойчиво повторила: «Сегодня!». И тогда он закричал, громко и тоскливо, так, что темнота вокруг на миг отпрянула и заклубилась рваными лоскутками:
- Ненавижу!
Но тьма, его вечная покровительница, молчала. «Ты должен, у тебя нет выбора» - шепнула душа.
Человек упал на колени и закрыл лицо руками. Сначала он почувствовал, как маленькие острые иголки начали колоть кончики его пальцев и ладони. Они действовали все энергичнее, до тех пор, пока кожу не начало жечь, и когда жар стал совсем нестерпимым, острая судорога пронзила его с головы до пят. Человек до крови закусил губы, чтобы не закричать. И когда от ног стала подниматься вторая волна боли, он дернулся и упал навзничь. Будто дожидаясь этого сигнала, все мышцы напряглись еще сильнее, потом на миг расслабились, и в то же мгновение его с головой захлестнул новый каскад боли. Судороги следовали одна за другой, не прекращаясь ни на секунду. Наплевав на стойкость, он катался по полу и рычал. Ему казалось, что его рвут на куски, выдирают вместе с кожей лоскуты мяса, обгладывают до костей. Внезапно его подбросило в воздух, тело выгнулось дугой и вывернулось так, как хозяйка выжимает мокрую тряпку. Потом неожиданно все прекратилось. С глухим стуком он упал на пол и замер. Когда спустя несколько минут способность чувствовать вновь вернулась к нему, он ощутил прохладный ветерок, приятно овевающий его разгоряченное измученное тело. Это не мог быть естественный поток воздуха, как, к примеру, сквозняк от полураскрытого окна, слишком неравномерны были его порывы. Впрочем, человек все это знал, так же, как он знал и то, что сейчас наступила всего лишь временная передышка, поэтому он просто лежал, бездумно глядя в серый потолок и наслаждаясь кратким отдыхом. Тем временем ветер ласково, но настойчиво продолжал начатое дело, пласт за пластом снимая с человека плоть, развеивая кости и унося все это куда-то «вовне». Когда от тела ровным счетом ничего не осталось, наступило состояние свободного парения, все исчезло: верх, низ, мысли, желания. И человек, а вернее, та мерцающая точка обнаженного разума, в которой он воплотился, в который раз понял, что хотел бы провести так целую вечность.
Но потом пришли новые ощущения. На этот раз они опять начались с рук. Тех рук, которых у него уже не было, но которые он продолжал чувствовать, так же, как и все остальное тело. Ему показалось, что кто-то взял его за пальцы и потянул, сначала нежно, а потом все настойчивее, стремясь то ли вырвать, то ли вытянуть вперед ногти. То же самое стали проделывать с его ногами, а потом зачесался кончик носа. Ощущение постепенно распространилось на все лицо, перекинулось на шею, добралось до рук и ног. Разум судорожно запульсировал, пытаясь достать до зудящей поверхности и вволю почесать ее, разодрав до крови, но новое, еще не выросшее полностью тело не послушалось. Зуд усилился, когда начала расти шерсть, но вскоре стал почти незаметным, пока медленно не угас сам собой.
Последними заболели глаза: их начало щипать, словно туда попало мыло. В то же время зрение выкидывало странные шутки, то разбивая окружающую реальность на тысячи осколков, как в калейдоскопе, то собирая ее в одно огромное мутное пятно, а то и вовсе показывая то, чего – он знал – в этой комнате не было и быть не могло. Он прикрыл веки, и переменчивые картинки перестали плясать перед глазами, но боль никуда не делась. Наоборот, сейчас, когда он сконцентрировался только на ней, она, казалось, возросла в несколько раз, заполнив собой всю черепную коробку. На ресницах выступили слезы. Он сморгнул их и осторожно приоткрыл глаза. Предметы, видимые теперь совершенно под другим, недоступным человеку, ракурсом, приобрели небывалую четкость и отлично просматривались даже в самых темных углах комнаты. Преобразование завершилось.
Тот, кто раньше был человеком, встал, встряхнулся и оскалил в довольной ухмылке острые зубы.
Снова оглушительно загрохотал гром. Огромная молния ярко осветила все закоулки уже пустой квартиры. И наступила тишина, нарушаемая лишь ненавязчивым шелестом дождя. Пустыми глазницами раскрытого окна тьма смотрела во тьму.