Скрипка – создание воздушное и поэтическое, альт скорее мыслитель и философ. Оттого все альтисты люди немного странные. Взять, хотя бы, литературного Данилова или юбилейного Башмета, внешне очень напоминающего Паганини. Случай, с ним произошедший, это сходство только подчеркивает, а сам Юрий Башмет так описал его в своей книге (привожу эпизод в вольном переложении). Башмет был сильно болен, не играл более двух недель, но собирался в Европу на гастроли, которые невозможно было отменить. Инструмент взял в руки за два часа до концерта и пришел в ужас – рук, струн, не чувствует, вибрации смычка нет, звук мертвый. Он долго насиловал инструмент, но все было напрасно. И вот, в таком убитом состоянии, он вышел на сцену.  Начал играть сонату Хинделита и почувствовал невероятное – рук, смычка по-прежнему нет, но звучит все как надо. Следующее произведение – «Лакриме» Бриттена. Башмет вдруг понял, что своими «чужими» руками достигает таких высот, о каких раньше не знал. Миша Мунтян (рояль) смотрел на него с изумлением.

Дальше – соната Шостаковича. Там есть одно место, где альт остается без рояля. Шостакович говорил, что в этом месте звук должен прогрохотать так, словно дверь с треском захлопнулась. И в зале вдруг с грохотом захлопывается дверь. Тут Башмет пишет, что наверху, во тьме зала, ясно увидел лицо Шостаковича. Накал игры достиг такого уровня, что в тот момент он не понимал уже ничего. Только одна бессвязанная мысль мелькала - «только бы сохранить, сохранить до конца».

Он закончил. В зале полная тишина.  Так в тишине, они с Мунтяном и ушли со сцены. В уборной, где обычно стоят напитки, фрукты, они, не сговариваясь, налили по стакану коньяка и залпом выпили. Миша, заикаясь, сказал: «Ты что же сделал? Ты же никогда так не играл!». Ворвался администратор с криком «выходите, зал беснуется». В зале, действительно, было нечто невообразимое. Овации и крики слились в один гул. Среди зрителей присутствовал знакомый Башмету психиатр, который потом сказал ему, что состояние, в котором альтист был, для человека очень опасное. Бисы в тот вечер они не играли.

Башмет пишет, что всю «дорожку» того концерта запомнил очень хорошо и потом часто по ней ходил, но каждый раз «с понижением». Грубо говоря, если взять ту игру за 100%, то следующий раз было 98%, потом 95% и далее все ниже, пока, как пишет Башмет, «тропинка не заросла». И той высшей точки накала в его творчестве уже не было.

Кстати, сразу после концерта Миша тихо признался ему, что видел во тьме зала лицо Шостаковича, но потом категорически это отрицал.

Башмет никак не анализирует произошедшее с ним в тот вечер, но мне кажется, внутренне он понимает – на том концерте за него играл ангел. Как избранному, ему показали полную внутреннюю силу музыки, тот уровень творчества и духа, который в ней заложен. Даже для очень талантливого человека долго такое вынести невозможно – слишком мы ослаблены страстями и пороками. Но и без прикосновения к миру духовному, явленному в искусстве, жить достойно нельзя. Кто-то хорошо сказал, что вся русская литература XIX века это вольный пересказ Библии, что, видимо, и имел в виду Достоевский, когда говорил, что «мы все вышли из гоголевской шинели».

В самом деле, что может родить голый  разум, кроме «черного квадрата»? Озарение дается свыше, а пока нет его:

…Душа вкушает хладный сон,

И средь рабов ничтожных мира

Быть может, всех ничтожней он.

Но, лишь божественный глагол

До уха чуткого коснется…

Собственно, стремление к божественному и отличало «чуткое ухо» писателей, композиторов и художников недавнего прошлого. Незримый мир гармонии Божьего мира («Порой опять гармонией упьюсь, над  вымыслом слезами обольюсь») был естественным предметом искусства. Кажется, что XIX век в русской истории и был тем самым концертом Башмета, после которого планка неуклонно понижалась, пока тропинка к былым высотам окончательно не заросла. Теперь предметом искусства является один человек, как голый факт, как машинка, о которой кричал Степан Трофимович Верховенский, узрев в грядущем поколении черты пустых телесериалов, варварство авангардизма, плоской литературы, т.е. всего того, чем живет и суетится ныне жизнерадостное поколение эрегированных пепсиколистов.