По просьбам читающих...

Одолели меня респонденты - когда-когда же, наконец, будет отчёт о турецком отпуске? И только-только собралась было я выложиться и удовлетворить все просьбы: как было тепло, красиво, сладко и вольготно на солнечных изобильных турецких берегах... а какое глубокое погружение в нирванну расслабленного отдохновения от трудов праведных... и ленивая истома... В общем - истинный Праздник тела...

Как вдруг неожиданно приходит письмо от старинного московского друга-приятеля нашего Миши Тарусина с его отпускным отчётом. Имеет Миша такое обыкновение после своих путешествий - буде то отпуск, или командировка в интересные края, или еще какое путешествие - оставлять путевые заметки. Написаны они всегда - и это следует особо отметить! - языком живым, красочным и не без юмора. Когда читаешь его опусы, то словно рядом ходишь - так всё образно и понятно он живописует.

И маршруты путешествий у Миши не скучные - то на яхте в Средиземноморье ходил... то на Карибы, опять же на яхте... то на Красное море из Египта любовался... а то командировка в Самарканд выдалась...
Но на этот раз совершенно непредсказуемый вариант - Миша побывал на Святой горе Афон...

А когда прочла я его рассказ, то, признаться, отпало у меня желание про наш турецкий отпуск рассказывать. По той простой причине, что померк наш праздник тела на фоне мишиного ПРАЗНИКА ДУХА. Вот так...

А посему желающих полюбоваться на все прелести тривиального турецкого отдыха посылаю в свой http://foto.inbox.lv/glucherry/2005"]персональный_фотоальбом (не путать с ЛиРушным! - туда я попозже фотки переброшу).

Здесь же и сейчас выкладываю рассказ Миши Тарусина о его жизни на Афоне, который так и назван им -

"АФОНСКИЕ БУДНИ"

(чтение это на добрых 15-20 минут... но оч интересно!...особенно для нас, женщин - если учесть, что ноги нашей там не будет никогда... как бы нам этого ни захотелось, увы, - для нас это воистину запретный плод...)

1. Дорога на Афон
Первое святое место в нашем мире для православного христианина – Иерусалим и земля, по которой ходил Спаситель. Второе – Святая Гора Афон, третье – вся Россия. В Иерусалиме я был, в России, по милости Божьей, живу с рождения и оттого желание посетить Святую Гору Афон выглядело естественным.
Многие довольно читали об Афоне, о его святынях и монастырях. Я же полез в Интернет, чтобы узнать о сегодняшних общежительных правилах монастырской афонской жизни, в частности, в св. Пантелеймоновом монастыре, куда мы с моим другом собирались.
Для начала я узнал, что купаться в море на Афоне запрещено под страхом выдворения, если тебя в воде застукает местная полиция. Это при том, что монастырь от этого самого моря отделяет 25 метров. Затем я узнал, что службы там идут по четыре часа, а начинаются в три часа ночи, а кормят два раза в день, причем рыбу видят только по большим праздникам, а о мясном и старики не помнят. Не то, чтобы я путал Афон с Анталией, но за свои 650 долларов все же надеялся попасть в какие-то более привычные условия.
Было от чего задуматься вялому москвичу, который еле успевает к поздней Литургии, да еле выстаивает полтора часа и последние сорок минут больше следит не за службой, а за тем, чтобы не вертеть головой и не почесываться. Да привык трапезничать минимум три раза в день, не считая чаев да перекусов, и трескать так, чтобы упражнять после еды мышцы рук, помогая заду отделиться от стула.
- Не переживай – сказал мне бывалый человек – за камни зайдешь, налево от пристани и купайся, туда и паломники и рабочие местные ходят. Хочешь спать – и спи, никто слова не скажет, не тюрьма ведь. В Кариесе магазины есть, на пароме туда - обратно, водки там купишь, закуски.
Он подмигнул, мы чокнулись и выпили по рюмке.

Для того чтобы попасть на Афон, надо в своем приходском храме взять рекомендацию – благословение от священника на бланке храма и с печатью, о чем я и сказал о. Александру.
- Ишь ты! – сказал он – ну, с Богом, езжай, коли такой храбрый, - и дал благословение.
Затем надо было пройти собеседование с представителем Афонского подворья в Москве, который должен решить, внушаем ли мы ему доверие. Этим собеседованием мы были несколько озадачены – вдруг он будет нас экзаменовать из истории Православия или допытываться, какие слова читаются в таком-то месте Литургии Василия Великого? Но представитель только посмотрел на наши бородатые, в меру испитые рожи и сказал:
- Ишь ты, каких паломников Бог послал! – и дал добро.
В аэропорту таможенник тщательно обшаривал всех отлетающих и, обнимая нас, весело сказал:
- Ишь, какие богатыри в России не переводятся! И не обхватишь! – впрочем, это более относилось к нашей талии, нежели к груди.
В самолете мы попали в шумную бизнес компанию, которая летела на какой-то рекламный семинар. Они весь полет толкались в проходе и лакали виски. Скоро к нам прилипла блондинка и, выяснив, куда мы летим, сообщила, что недавно крещена в Болгарии, а потом ее отчитывали в Египте, а скоро она полетит в Таиланд для окончательного духовного просветления.
- Ишь ты – сказали мы, а меж тем самолет натужно приземлился в Салониках.
При выходе их аэропорта «Македония» всех паломников отделяли от общей толпы и отводили в сторонку. Постепенно набралось шестнадцать бородатых мужчин, оглядев которых, один из нас сказал:
- Афониты в сборе.
Подъехали два микроавтобуса и нас рассадили, причем водители просили сесть впереди худых, чтобы не мешали рулить своим дородством.
-Где вы видите худых, здесь одни православные – ответили им.

Мы ехали по Македонии, которая несколько напоминает Крым, но более цивильный и ухоженный, погода стояла отменная, градусов 20, ясное небо и свежий по здешним меркам осенний ветерок, из-за которого греки уже надели теплые фуфайки и пиджаки. Городки с белыми домиками и красными черепичными крышами просты и скромны, земля вся поделена и отгорожена проволокой, лесов нет, только вдали поросшие кустарником горы.
Вдруг сзади в салоне кто-то из афонитов, пытаясь разобраться в незнакомой валюте, рассыпал мелочь и тут же раздался комментарий:
- О! Батюшка по швам треснул…
Все развеселились, а больше всех сам батюшка, который утирал слезы и повторял:
- Ох, Господи, искушение…
Меж тем мы заехали на ночевку в сонный курортный городишко Геракилис, во вполне приличный отель и вечером искупались в море, единственные, поскольку грекам вода в 18 градусов уже холодна, а мы плескались и фыркали бородатыми и счастливыми тюленями.
На следующий день рано утром нас опять посадили в автобусы и повезли уже в Уранополис, откуда идут паромы до Афона, с которым сообщение только морем, а автомобильных дорог через горы нет.
В небольшом порту Уранополиса расположилась контора администрации Афона, который считается монашеским государством, хоть по юрисдикции и входит в Грецию. Здесь выдавали официальные разрешения на посещение Афона, на красивом бланке, с круглой большой печатью с изображением Богородицы – Покровительницы этой земли. Там были еще написаны мои имя и фамилия, то, что я “XPICTIANOS OPΘOΔOΖOC” и что я еду в “I.M. AΓ. ΠANT/MONOC-PωCCIKOV”, а сам документ назывался “ЄIΔIKON ΔIAMONHTHPION” и выглядел очень внушительно.

Паром подошел к пирсу, открыл нижнюю челюсть и положил ее на пирс, куда тут же съехали грузовики и сошел народ, а мы – поднялись на борт, на верхнюю палубу. Нас сразу взял в свои объятия свежий и сладкий морской ветер, паром закрыл пасть, развернулся и пошел на Афон.
Справа было море, а слева уже начиналась афонская земля, куда новички вглядывались с пристальным любопытством. Вначале тянулись пологие горы, постепенно они становились выше и всё круче. Через полчаса показался первый монастырь, греческий, каковых здесь большинство – 17 из 20-ти (еще есть болгарский, сербский и наш – русский).
Паром снова открыл пасть, выпустил на пирс нескольких человек и пошел дальше. По склонам гор кое-где виднелись кельи одиноких монахов, близ обители на отвоеванных у гор земляных террасах устроены фруктовые сады. Здешние монастыри воздвигнуты из камня серого цвета и выглядят мощными крепостями с высокими неприступными стенами, что в прежние времена было весьма актуально по причине пиратов, которые очень любили посещать эти места, но безо всякого смирения.
- Нет, с нашим Пантелеймоном тут никто не сравнится – сказал рядом со мной паломник, уже бывший на Афоне ранее.
- А в чем разница? – спросил я.
- Увидишь!
Между тем уже показалась сама Святая гора Афон, она величало возвышалась над всеми остальными и к вершине ее прилепились несколько белых тучек. Все смотрели на нее, но фотографировать не получалось – солнце было против.
- Смотри, смотри – вдруг сказал мой попутчик. Из-за мыса появился Свято-Пантелеймонов монастырь и действительно – по красоте церквей и куполов, общей стати и торжественности архитектуры он был краше всех остальных, виденных по пути ранее.
Мы сошли на пристань и я впервые, по милости Пресвятой Богородицы, ступил на афонскую землю.


2. Жизнь начинается
Бывалые афониты тут же куда-то бодро направились с сумками. На мой вопрос, они загадочно ответили:
- В ахнандарики. Давай, не отставай.
Я молча пошел за ними, подозревая в архандариках каких-то людей, причем не факт, что благожелательных. Мы шли вдоль громадного корпуса, который на две трети был представлен одними стенами с чистым воздухом внутри и без крыши, а на треть оказался жилым и был тем самым архандариком, т.е. просто гостиницей для паломников. Там нас встретил старший архандаричий, о. К., молодой человек в очках, улыбнулся, сказал:
- Прибыли, ну и слава Богу, - и рассадил нас в небольшой комнате со столами и скамьями. Тут же другой худой юноша с вытянутым лицом вынес поднос с рюмками и стаканами. В рюмках была водка, в стаканах – вода. Тут же в тарелке лежал рахат-лукум. Позже я выяснил, что таким образом принято встречать гостей во всех монастырях Афона. Мы выпили водки (несколько рюмок, впрочем, остались нетронутыми, я покосился было на них, но и только), закусили лукумом и запили его водой, после чего нас принял на руки о. Ф. и повел по кельям расселяться.
Я почему-то решил, что слово «келья» имеет, так сказать, условное значение и поэтому, когда о. Ф. открыл дверь, от неожиданности вытаращил глаза. Комната с крашенными белой краской стенами и потолком имела размеры 4 х 2.5 метра, две жесткие кровати, тумбочку и стол со стулом. Окно, правда, выходило на море, кроме которого ничего видно из окна и не было. На стене висели иконы. Ни ванной, ни туалета нет и в помине. Я решил сфотографировать этот люкс и для лучшей панорамы, выпятился в коридор, держа свой цифровик впереди.
- Это что это, милый, ты задумал? – раздался голос о. Ф.
- Снимок сделать – сказал я, ловя ракурс.
- А ну, пойдем – о. Ф. затащил меня снова в келью, закрыл дверь и внушительно показал пальцем на плакатик на двери, который я до этого не заметил. На нем было написано: «Не благословляется (строго воспрещается) совершать на территории монастыря следующее»: после чего были нарисованы кружки с красным ободом и косой линии на манер запрещающего дорожного знака. Внутри кружков были нарисованы видеокамера, фотоаппарат, бутылка с рюмкой, орущая физиономия, майка с шортами, плывущая фигура, дымящаяся сигарета, сотовый телефон и радиоприемник. Далее сообщалось, что уличенные в оном лишаются права пребывания в монастыре.
- Нигде курить нельзя? – спросил я. Улыбнувшись моему тону, о.Ф. сказал, что можно выйти к морю и там на камушках подымить, но больше нигде. После чего сообщил, что вечерняя служба начнется через два часа, потом трапеза, а «пока отдыхайте» и ушел. Мой товарищ Слава принялся бодро разбирать вещи, а я сел на топчан, уныло озирая келью и гадая, какой длины эта служба окажется, да чем еще потом накормят.
Через два часа мы вместе с монахами в черных мантиях шли в храм. Далее я подробнее расскажу о церковных службах в монастыре, здесь ограничусь лишь тем, что они очень хороши и не тягостны даже для неподготовленного мирянина, почему – опять же разговор впереди. Но в первый день всё кажется тяжко, к этому тоже надо быть готовым.
В храме о. О. растолковал нам, как подавать записки и на какие случаи (одноразовые, на молебен, сорокоуст, на год и т.д.). Мой товарищ Слава, замечу кстати, привез с собой кипу бумаги, исписанных именами. Каждую свободную минуту он клал их перед собой, делал сосредоточенное лицо и заполнял именами своих сродственников и знакомых чистые листки, относя кого в «о здравии», кого - «за упокой». Занимался он этим все дни, что мы были на Афоне и подал готовые списки в последний день, так что, ежели его теперь спросят: «а что ты на Афоне делал?», у него всегда будет готов ответ.
После вечерни все перешли через небольшую площадь и попали в громадную трапезную, где в былые времена помещалось до 800 монахов (при общем числе около 2000, но это в позапрошлом веке). Все встали вдоль столов, дежурный прочел молитву, раздался звон колокольца и все, усевшись, принялись за ужин.
В железной кастрюле (посуда вообще вся только железная) находился овощной суп из расчета на шесть человек, причем всем досталось довольно умеренно. Суп был неплох, но без изысков, жидковат, а впрочем – вполне. На второе в железной миске против каждого было пюре с фасолью, тоже в ограниченном для взрослого мужчины количестве. Отдельно в общей мисочке были черные маслины, в корытце – шесть кусков белого хлеба и четыре – черного. Белый хлеб местной выпечки, плотный и сытный, черный почему-то отдавал керосином (Слава, впрочем, очень его нахваливал). В другой миске нарезаны два помидора и огурец. Стояли кувшины, я взялся за один, подозревая в нем квас, но там была чистая вода. На противоположной от меня стене были подробно, в высоту метров десяти, нарисованы двадцать мытарств преподобной Феодоры, чтобы трапезничающие и за этим делом не забывали о главном (в число этих мытарств входят празднословие, лож, осуждение, чревоугодия, лень, воровство, скупость, лихоимство, неправда, зависть, гордость, гнев, злопамятство, убийство, чародейство, блуд, супружеская измена, содомский грех, ересь и жестокосердие). Ходящие между столов братья разливали чай. Я поглядывал на монахов, они ели молча (по Уставу), не глядя по сторонам, с выражением несколько безучастным. Через 15 минут раздался звон колокольчика и все тут же положили ложки. Мой товарищ заморгал глазами, оставшись без чая, к которому только собрался приступить по причине своей медлительности. Пауза, снова звонок и все встают на общую молитву.
После ужина через минут сорок, когда я уже сунул было в зубы сигарету и хотел спускаться к морю, нас снова позвали в храм на повечение. «Как, опять?» - чуть не вырвалось у меня, но я смолчал. Быстро темнело, в храме был полумрак, так что даже не различить стрелок на часах, горели всего несколько свечей, да лампадки. Черные тени монахов были вокруг, кто стоял в сумраке, опустив голову, кто – на коленях, на одного я чуть не наступил – он распластался на полу и был почти незаметен под ногами.
Когда мы шли обратно в наш архандарик, звезды уже вовсю рассыпались над головой, ковш Медведицы торчал непривычно вкривь и сбоку и силуэты церковных глав с крестами составляли торжественный фон космической бездне. «А выдержу ли я все это?» - была моя последняя мысль первого дня.


3. Служба в обители
Жизнь монастырская подчинена строгим, заведенным давно правилам, она течет по Уставу, с которым согласуются все дела монастыря и которому подчиняется воля всех его насельников. Это механизм отлаженный и в этом его сила. Обитель - армия, только армия добровольческая, любой член которой может снять с себя погоны и уйти восвояси (что, кстати, порой и происходит). Начинается брань этого воинства глубокой ночью.
Мы сладко спали под шум прибоя, когда в 2.00 ночи вдруг раздался отчаянный трезвон колокольчика в коридоре и зычный голос возгласил:
- Утреня! Во-о-сход!
Хотя никакого восхода и в помине не было, и за окном стояла ночь черна. Монастырь живет по византийскому времени, суть которого в том, что полночь наступает с заходом солнца. В конце октября это происходит часов в 7 вечера, так что разница между византийским и греческим временем составляла, когда мы приехали, 5 часов 15 минут назад. То бишь, по мирскому времени было, допустим,18.00, а по византийскому – 23.15. Каждую субботу время поправляют, при нас оно изменилось на 15 минут и стало 5 часов 30 минут разницы. Разница эта гуляет, зимой – больше, летом меньше. Оттого я решил, что меня нагло будят в пол третьего ночи, а в монастыре было 7 утра – вполне пора вставать.
Будят столь немилосердным звоном за полчаса до начала службы, чтобы у братии было время прочесть молитвы и умыться. Туалет, кстати далеко, надо пройти весь коридор, выйти на балкон, который идет вдоль всего фасада здания, дойти до торца и последняя дверь – в туалет, общий на всех, с душем и даже с зеркалом, которого более в монастыре нигде не сыщешь.
В темноте, при той же звездной россыпи идут фигуры в нижний храм на утреню. Паломников отличишь по штанам, монахи - черный столп в мантии до пят. Свежо, с моря дует осенний ветер, темные стены монастыря возвышаются впереди, храмы и здания обители идут ярусами вверх по горе. По пути все прикладываются к иконе во вратах, там, где незримо прошла в начале прошлого века Богородица, но Образ Ее отпечатлелся на случайной фотографии.
Двери храма открыты, люди крестятся, входят внутрь, в полумрак, где только несколько свечек и лампадки указуют путь. Из глубины слышен голос чтеца и я ищу места, где встать.
Тут надо сказать, что в греческих традициях, который принял и наш монастырь, вдоль всех стен церкви стоят ряд высоких кресел своеобразной конструкции. Они высоки и узки, темного дерева, с резьбой, с подлокотниками на уровне груди. Деревянное сиденье можно опустить и сидеть, а можно поднять и тогда образуется что-то вроде подпорки для тыла, коим можно опереться и принять полу сидячее положение. Можно облокотиться локтями на подлокотники и стоять, перенеся вес с уставших ног.
Монахи обращаются с этими креслами по своему вкусу. Старенькие чаще сидят, но в самые важные места службы подымаются, молодые больше стоят, облокотившись или используя подпорку. Так делал и я, меняя варианты и тем разнообразя положение тела для меньшей усталости. Впрочем, порой монахи и засыпают на этих креслах, не по лености, а от тягот послушаний. Некоторые, выстаивая дополнительно ночные бдения, к утру уже клюют носом, кто-то напахался за день, а спал мало. Но это не сон, а дремота, при знакомых им моментах службы все разом встают и молятся.
Наблюдая за монахами, я пришел к заключению, что они как-то все без задней мысли, вероятно, по той причине, что задняя – больше от лукавого, а для искреннего общения и передней хватает. Сами монахи по большой части красивы, брови вразлет, прямой профиль, высокие лбы. Это вообще для меня загадка, впору думать, что от православия брови в стороны начинают расти и носы выпрямляются. Впрочем, есть старцы с добрыми глазами и картошкой посредине, которая выдает их русскую крестьянскую породу. Один такой, совсем древний и низенький, всё стоял в своем креслице рядом со мной, потом отошел к алтарю. В это время какой-то турист хотел было занять его место, но старец уже семенил обратно и тот ретировался. Подойдя, инок вдруг обратился ко мне и ткнул пальцем в свое кресло:
- Медом намазано! Так и кидаются все сюда!
Кстати, только в храме разберешь, какого монах чина, днем на работе все одеты в одинаковые рабочие «спецовки», т.е. в старые, краской измазанные мантии, подоткнутые повыше. Один такой монах тащил куда-то мула и я довольно фамильярно с ним пообщался. Монах с улыбкой пожаловался мне, что вот де прибился мул, и что с ним делать – неведомо, топчет посадки. А выгонять жалко. Я хлопнул монаха по плечу, мула – по заду и только на следующий день узнал во вчерашнем конюхе архимандрита, когда подходил к целованию креста на Литургии. Я скрючился, стараясь быть неузнанным, что он, по-моему, простодушно принял это за особую юродивую набожность.
Добродушие вообще отличительная черта монахов, наряду с строжайшей дисциплиной. Любой послушание (приказ начальника) выполняется добросовестно. Лукавства не может быть еще и потому, что самый главный начальник обману не подлежит – всё видит насквозь. Оттого и на исповедь с ожесточенным сердцем идти не след, но тренированная душа надолго злобу в сердце не пускает.

В монастыре неделя идет в «нижнем» храме, неделя – в «верхнем», куда надо карабкаться даже нам минут десять, с передыхами. Туда же собираются по три раза в день и все восьмидесятилетние старцы. Не постигну до сих пор, как это им удается, а впрочем, на Афоне всё не как у людей.
По дороге в «верхний храм» идем мимо колокольни, где находится самый большой колокол на Балканах, дар Самгина, промышленника из Нижнего, того самого, которого описал когда-то Горький.
- Постучите монеткой о колокол – сказал о. О., - звук – чистейшее серебро. Как он звонит, даже на горе Олимп слышно!
В том «верхнем» храме, освященном в честь Богородицы («нижний» - Пантелеймонов) отдельное помещение с мощевиками, где находятся:
Частицы мощей Евангелиста Луки, Фомы Апостола, Якова (брата Иисуса Христа), Дмитрия Солунского, Николая Угодника, Иоанна Предтечи, Георгия Победоносца, Косьмы и Дамиана, Григория Богослова, Даниила Московского, честная глава Силуана Афонского и многих других святых, в мире просиявших, часть животворящего Креста Господня, часть камня гроба Господня да еще часть камня Серафима Саровского. В «нижнем» храме, думаю, всем известно – святые мощи Пантелеймона целителя. Что еще сказать?
Я первый день всё думал, смогу ли выстаивать длинные службы, но вопрос решился как-то сам собой. Покой, разлитый вокруг, передается душе, мысли успокаиваются, время перестает быть заметным и всё обретает иной смысл. К тому же пение монастырское для человека нового совершенно неожиданная вещь. Это – особая статья.
Мужской хор с голосами самого богатого диапазона, от альтов до глубокого баса, выучки все отменной, нотная квалификация высшего уровня. Все это помножено на традиции и культуру церковного пения. Одна тема – это фон, но и он плавает по октаве, создавая настроение. Главная тема – собственно пение, идущее порой в унисон, порой выше или ниже от фона, всё это чистоты полной и дышит одухотворенностью. Такое пение ждешь и отдаешься ему полностью, какое там время! Были мы у греков на службе и я был поражен слабостью их пения, не знаю, как в Вотопеде или иных знаменитых монастырях Афона, но лучше нашего пения ничего не видел.
Время пролетает так незаметно, что каждый раз, входя в храм, я молил Господа о сосредоточении, а выходя – удивлялся, как это всё так быстро закончилось. Как известно, жизнь монахов на Афоне разделена на три восьмерки – 8 часов служба, 8 часов работа. 8 часов отдых. Но никто не смог бы прожить первые восемь часов, если бы не освящала их глубокая и искренняя вера. Храм осмыслен святыми иконами и каждый, кто входит, непременно обойдет и приложится ко многим. Это не правило, не устав, а духовная потребность входящих, я не сразу понял, что обо всех святых, которых монахи почитают, у них есть твердое знание и ко всем есть личное отношение. Это знание и отношение есть незримая связь с прошлым, вроде живой воды, которая образует общую реку двух тысячелетий. Мы часто сетуем, что не знаем своего прошлого. Здесь же прошлое не просто знаемо, а осязаемо и не как история, а как один вечный нынешний день. Для живущих на Афоне присутствие Богородицы не есть аллегория, а такая же реальность жизни, как мир окружающий. По большому счету это уже и не совсем земля, а что-то уже повыше, то, что связует небо и землю.
Так что служба – это не работа, не отдых, а скорее – дом, семья, куда все монахи возвращаются подобно тому, как мы приходим домой и бодрствуем с домашними, любимыми нам людьми до сна, который не отделим в миру от семейной жизни, а здесь стоит особе.


4. Исповедь
Что главное для человека и, тем более, монаха? Молитва – так сказать, средство связи. Трапеза и сон – средство поддержания физических сил. Каждодневные послушания в работе – средство для пропитания и выражения своих способностей. Главное – питание души, которая «больше тела, как тело больше одежды».
Этой духовной пищей, без которой монах не мыслит жизни, являются таинства Исповеди и Причастия. Если православный мирянин, за заботами и суетой участвует в этих таинствах несколько раз в год, то монах – каждую неделю. Такой режим позволяет постоянно иметь силы на внутреннюю борьбу, поскольку, как известно, враг с особенной силой кидается на вооруженных ратников, каковыми в войске Христовом монахи и являются (миряне так, обоз).
Исповедь в Пантелеймоновом монастыре совершается после вечерней трапезы и может затянуться до глубокой ночи, поскольку самих исповедников из числа монахов несколько десятков, да еще миряне-паломники. Священник при этом не спешит и подолгу беседует с исповедывающимся.
Мы было остались в храме после вечерни, но о. К. сказал нам:
- Идите поешьте, не спешите, пока вся братия пройдет, не опоздаете.
Мы пришли через час, а братья всё подходили и подходили. По Уставу сначала на исповедь идут монахи, а потом – все остальные. С нами из мирян стоял А.П., старик лет 75-ти, стройный, с осанкой де Голля и чем-то на него похожий. Он был ветеран 2-й Мировой и носил бейсболку с надписью «WW-2 veteran». Я заинтересовался этой кепкой и А.П. сообщил мне, что в прошлом году американцы пригласили его в Нью-Йорк на встречу ветеранов, где и вручили, в числе прочего. Он был совершенно несгибаемый старик, с ясным умом и твердой памятью, на службы приходил раньше всех и выстаивал их прямо, ни на что не опираясь, только легко сгибаясь в поясных поклонах.
И вот этот вот дуб вдруг вызвал сострадание другого паломника, из молодых, который начал просить монахов, чтобы А.П. пропустили без очереди ввиду его немощи и ветеранских заслуг. Тщетно тот просил его угомониться, доброхот был неумолим и пристал к очередному монаху, который, в нарушении Устава, пошел ему навстречу.
- Зачем он это делает? – в сердцах произнес А.П. и ушел назад, в глубь храма, где совершенно потерялся в темноте. Появился он только через четверть часа и твердо заявил, что на исповедь пойдет последним и все поняли, что с этого решения старика уже ничто не свернет.
Меж тем сначала смеркалось, потом темнело, и, наконец, настала черная ночь. В храме у открытых Царских Врат сидел на скамеечке священник, принимавший исповедь, да не простой, а сам владыка Тернопольский и Кременецкий архиепископ Сергий, бывший в то время на Афоне. Уже почти не было видно, как монах подходил к нему, бухался на колени и владыка накрывал его епитрахилью и прикладывался к голове монаха лбом. Я уже устал считать монахов, которые всё заходили в храм и стал размышлять о прегрешениях, которые до того написал на бумажке, но прочесть уже не мог – букв не видать.
Когда подошла моя очередь, я обернулся назад, поклонился всем стоящим поясным поклоном, как делали все исповедники, и встал на колени перед алтарем. Не буду распространяться о самой исповеди, скажу лишь, что прозорливый владыка тут же нашел в куче моего мусора лежалый гривенник, назвал его и стал говорить, как мне этот капитал преумножить. Слава его были просты и мудры, благожелательны, но без елея. Подымаясь, я только мельком глянул на него и почти не запомнил лица, только тонкий профиль и длинную бороду с сединой.
На следующий день я стоял в иконной лавке, в гостях у о. И., который вручил мне только что изданную книжечку о монастыре и собирался ее надписать, по моей просьбе. За мной стояли люди, в ожидании своей очереди.
- Что бы тебе написать? – бодро говорил о. И. – Ты ведь Михаил. А Архангел с крыльями. О! Напишем так: «Михаилу, чтобы всегда быть на духовных крыльях! Во как!» и он принялся за надпись.
Стоявший за мной худой высокий, с бородой монах в черной старой фуфаечке оторвался от витрины с крестиками, кивнул на о. И. и сказал:
- Я полчаса бы думал, так не придумал бы.
- Так у о. И. практика – сказал я – он каждый день паломникам надписывает.
Вглядевшись, я вдруг тупо сказал:
- Владыко, это вы?
- Да я вроде – сказал владыка, стоявший сзади в общей очереди.
Я подошел под благословение и получил его, равно как и все прочие в лавке.
На следующее утро после Литургии все причастились и отправились на праздничную трапезу, где во главе стола восседал Владыко Сергий, уже не в фуфаечке, а в полном архиепископском облачении.


5. Трапеза
Как я уже говорил, после Литургии, через некоторое время все собираются на трапезу, которых каждый день две, не считая чая поутру, или же, кто посвободнее, может и днем зайти в архандарик и там тоже дадут чаю с куском хлеба. Поперву я думал, что мне этого харча будет мало, но через день о еде вовсе забывал и ходил со всеми на трапезы даже более из порядка, нежели по большому алканию. Это не оттого, что я как-то сразу перешел на духовную пищу, а просто об этом не думаешь, позвали – значит время. И хватало так, что за всю неделю не разу не проголодался, впрочем бывалые паломники мне сказали, что на Афоне вообще еда уходит на второй план – место такое, что и так сыт. Теперь соглашусь, на себе проверил.
Но это не значит, что едой там пренебрегают. На третий день случился праздник и на столах появились по кусочку масла на каждого, да по ложке густой сметаны, которую можно было мазать на хлеб. В кастрюле был вкуснейший наваристый грибной суп, а на второе вместе с пюре появилась громадная рыбная котлета, давшая бы честь иному ресторану, а в кружки налили по сто грамм вина, которым, впрочем, никто не чокался.
В предпоследний день снова случился праздник (Иерусалимской иконы Божьей Матери) и тут уже в тарелках лежали по восемь жареных рыбинок местного улова, опять же масло и сметана, вино, да какао (!). Одну рыбинку я завернул в салфетку и позже поделился ею с одним из трех котов, которые вечно крутились возле архандарика в ожидании своей доли от трапезы.
За столом принято было молчать, но паломники часто не выдерживали, делясь впечатлениями о местной гастрономии. В это же время специальный монах с кафедры читал наставления из святоотеческого предания, так что невнимательство, конечно, было, моветоном. Как-то я обратился к соседу и вдруг поймал на себе взгляд монаха наискось от меня. Он смотрел без осуждения и даже вообще почти без выражения, но я как-то сразу осекся и в дальнейшем старался уже использовать язык по одному назначению.
Среди монахов были люди разные, много совсем старцев, была и зеленая молодежь, но большинство – мужики лет по 35 – 50. Особенно выделялся один, настоящий русский богатырь, ростом почти с меня, но при этом запястья в обхвате он имел в два раза шире моих и плечи – пересветовские.
Как-то он попался мне на трапезе прямо напротив и я был рад, думая поглядеть, сколько же он наворотит харча, даже в ущерб нам, вкушающим с ним из одного котла. После звонка все принялись за дело, но этот «Пересвет» всё смотрел себе в колени и я, разливая суп, спросил:
- Позвольте вам?
Он в ответ только отрицательно мотнул головой и остался недвижим. Я скоро понял, что есть он не будет, а сидит так, то ли по послушанию, то ли по епитимье, но мне уже стало самому неловко при нем есть и я постарался закончить быстрее обычного. Я мог представить, какого ему, такому здоровяку, отказываться от ужина и нет-нет, да поглядывал на него. Он то смотрел в пол, то на еду, но особой борьбы я в нем не заметил. По звонку он встал и ушел со всеми. Я всё выглядывал его на следующий день и был рад, что он ел как все, причем спокойно, как это здесь и принято.
У греков, кстати, кормят так же, если не скромнее. Мы, правда, попали к ним только на один обед, но он был тоскливее нашего – жидкий суп, мало овощей, зато много шинкованной капусты в миске, которой многие пытались заполнить пустое место. Зато утром у них был праздник, в честь которого греки наперли что-то вроде сдобных куличей, ароматных и вкусных, а запивать их дали айрин, это нечто вроде кислого молока. Потом один паломник горько жаловался мне, что этот айрин вышел ему боком. Зато у греков на столе стоит бутылка винного уксуса в качестве приправы, коим они мистеризуют совсем уж пресные блюда. Возможно, винный уксус в сочетании с кислым айрином и дал русскому человеку чересчур яркое представление об особенностях греческой кухни. Не знаю, но на нашу монастырскую никто при мне не жаловался.

6. Послушание
- Вы сегодня не едете никуда? – спросил нас о. К. после трапезы, подойдя с каким-то списком и делая в нем пометки на ходу.
- Нет – сказали мы.
- Очень хорошо, тогда пойдёте на послушание. Пока отдохните, а через полтора часа собирайтесь у входа в архандарик, там работы распределим – и он убежал по делам.
Послушание в монастыре имеют все, это те самые вторые восемь часов жизни. Первые восемь – на душу, вторые восемь – на монастырь, третьи – на тело, чтоб имело силы на первые два (помните, «служба – работа – отдых»). Поскольку в монастыре монахов всего человек 50, да из них старых и немощных 15, у остальных дел хватает с избытком. Да паломники ещё, как приедут, всё норовят сбежать, им всем надо везде успеть, по всем монастырям пробежаться, все святыни посетить, так, что, бывает, в первый же день линяют, а в последний ворочаются без сил (но, довольные, типа – везде почти были, ко всем святыням приложились). В Пантелеймоне это не возбраняется, хотя и не приветствуется.
Один славный русский батюшка, о. В., приехавший вместе с нами и с двумя попутчиками, был влеком ими в большой поход вокруг всего Афона. На четвертый день он счастливый и изнуренный предстал неожиданно перед нами:
- Слава Богу, добрался. Они меня совсем измучили – говорил он радостно – Всё по кустам каким-то, по тропам, я уже пятую мозоль натер. Я им говорю, отпустите меня в монастырь, Христа ради, лучше я буду там плакать, чем здесь с вами ныть. Это же какой-то православный туризм, а я молиться приехал, а не носиться по святым местам, Господи, помилуй!

В назначенное время мы предстали перед о. К. и он отдал нас на послушание о. Я., крепкому старичку низкого роста, который заведовал строительной частью. Я не упомянул, что в монастыре идет интенсивное строительство, восстанавливаются порушенные прежде корпуса, живут рабочие из Греции, все бывшие русичи (кто из России, кто из Украины, из Молдовы). Им платят, они работают по контракту по пол года, живут по греческому времени, на службах их встретишь редко, зато мы видели, какие они кренделя выписывают вечером у моря, набравшись под самую завязку доброй греческой водки.
О. Я. казалось был не рад таким помощникам, как мы, но коротко сказал:
- Пошли – и повел нас в мастерские, выше по горе.
Мы пришли на площадку, заваленную железным хламом, где о.Я. указал нам на груду арматуры, которую надо было сначала разогнуть, зажав в тиски, потом, положив прут на наковальню, выправить до полной прямоты молотом, а потом снова согнуть, но уже другим манером. Я такими делами в жизни не занимался и оттого первые полчаса всё приноравливался, как сподручнее это всё творить. Оказалось, что тут важны мелкие приемы, которые помогают сэкономить силы делать всё ловчее и ухватистее. Зато, когда мы поняли, работа закипела. Сам о.Я. носился из мастерской в токарную, обратно, что-то резал, сверлил и вообще показал лихую прыть для своего возраста. Я работал на площадке перед мастерской и каждый проходящий, видя, как я шарашу молотом по наковальне, непременно говорил:
- Бог в помощь!
На что я, откинув мокрые волосы со лба, отвечал:
- Спаси Господи!
Темп наш возрастал, арматура летала, тиски зажимались одним резким крутком, молот ложился куда надо со звоном, а Слава, вынося очередную готовую партию, глядел на нее, откинув голову и говорил:
- Крррасота!
Мы не заметили, как прошло шесть часов, заготовки кончились и я пошел к о.Я. сказать ему об этом с чувством выполненного долга и предчувствием заслуженного отдыха.
- Что, всё разогнули? – спросил он, оторвавшись от металлорезки и пустив в меня сноп искр.
- И разогнули и согнули.
- Что, уже всё и согнули? – спросил он недоверчиво – пошли, посмотрим.
Он долго придирчиво оглядывал работу, потом спросил:
- А сколько здесь?
- Пятьдесят четыре.
- А надо шестьдесят восемь! – с готовностью сказал о. Я.
- Так где ж я их возьму, нет заготовок-то…
- Вон, иди туда, под горкой, там лежат – и о.Я. убежал, как мне показалось, довольный, что решил проблему.
Как же тяжело снова втягиваться в работу, когда мышцы рук уже забиты и плохо слушаются. Я махал молотом остервенело, так что наковальня отзывалась каким-то визгом и через полчаса мы закончили вторично. О.Я. снова посмотрел на арматуру, ничего не сказал, зато сунул мне груду металлических швеллеров и шкурку:
- Вот, ошкурь, давай, перед покраской…- и тут же убежал.
Молча я смотрел вслед о.Я. Не буду говорить, как дымилась шкурка и что от нее осталось, но еще через полчаса мы ошкурили эти ржавые железки и я в третий раз пошел докладывать о.Я. Тут он уже глянул мне в лицо, видно прочел там что-то (до службы оставалось меньше часа, а мы еще мечтали принять душ) и, улыбнувшись в бороду, молвил:
- Ну, идите, идите, теперь я сам.…С Богом!
Сами монахи трудятся дольше паломников, воспринимая отдых, только как ведь возможную в самом крайнем случае. В противном это уже праздность, которая, как известно, главный враг монаха, поскольку монах без дела – легкая добыча лукавого. Впрочем, это правило касаемо и до всех мирян, но осознается ими в меньшей, до халатности, степени.
И все же теперь я горд, что где-то в блоках вновь воздвигаемых корпусов монастыря, в бетоне покоится наша со Славой арматура, придавая прочность конструкции и являя наш скромный вклад в общее дело.
Стройка там, кстати, идет серьезная, пашут наемные рабочие, да у всех монахов (кроме самых немощных) по нескольку послушаний, но мне особо запомнилось, как в последний день мы работали нет там, а в «райском саду».
Этому предшествовал один эпизод. Мы стояли на Литургии и я вдруг решил перейти на другое место, где лучше видно. Аккурат в это время вынесли Святые Дары и один из монахов кинулся ко мне и довольно сильно пихнул в плечо, прошептав:
- Куда! Стой!
Оказалось, что Святые Дары на Литургии выносят из храма, но я этого не знал, поскольку в миру такого никогда не видел. От толчка отлетел больше сам монах, чем я и когда я удивленно на него посмотрел, он, подняв палец, молвил:
- Где встал, там столпом и стой!
Я, нагнув голову, пробормотал «простите, Христа ради», а про себя подумал «суров», тем более, что видом он несколько, как мне показалось, напоминал Ивана Грозного.
На следующий день архандаричий сообщил нам, что сегодня мы пойдем работать в сад к о.К. и в пришедшем о. К. я тут же, без удовольствия, узнал того монаха, который пнул меня в храме.
Не знаю, узнал ли он меня, но он с такой робкой, ласковой улыбкой глянул на меня снизу вверх, что мое мнение о нем тут же переменилось.
- В райский сад пойдем – сказал о. К. таким тоном, каким детям предлагают конфету. Мы шли и о. К. сетовал на то, что на Афоне развелось много машин и, соответственно, уменьшилось число мулов, а ему необходим навоз, а мулы его дают, но их почти уже нет, а от машин навозу не добиться, т.е. вонь есть, а толку нет.
Меж тем мы подошли к какой-то сказочной калиточке в большой каменной стене, о. К. отпер ее, и мы натурально оказались в райском саду. Снаружи росли кипарисы и кедры, да прочие сосны, здесь же царил фруктовый сад, причем все деревья были просто усыпаны крупными плодами. Причем плоды напоминали всё сразу, чему была своя причина.
- Голова-то плохая – говорил о.К, ведя меня по саду – подготовил черенки для прививки, а какие, перепутал, вот и вышло у меня сам не пойму что. Вот это апельсины с мандаринами, это, нет, вот это дерево – мандарины с лимоном, это вроде просто лимоны… а может и не просто, кто их разберет, вроде желтизну дают.
Все плоды были просто громадные, с голову новорожденного ребенка, но еще не поспевшие, о. К. сказал – к декабрю. Сад был расположен на двух террасах, куда сначала заносили глину, потом – камни, а потом уже землю.
- Ох, много пришлось земли таскать, ох, много...
На нижней веранде рос виноград и деревья с оранжево-красными плодами еще крупнее верхних, почти с дыню «колхозницу».
- Хурма! – голос о.К. зазвенел – настоящий королек! Редчайший сорт, мною улучшенный. На вот, попробуй, никакой вязкости, чистый мёд!
Мякоть была действительно нежнейшей, прохладной сладости без всякого намека на вяжущие свойства ее московского родственника. Сок стекал по губам и я, глотая, с трудом проговорил:
- Восхитительно...
- Не торопись, милый, не спиши. Сад – душа. Я тут и врач и пожарник и дворник, мало братии, вот и послушаний много. А сад – для души, и дед мой в саду работал всю жизнь и я вот…
В саду надо было собирать небольшие камни, которые торчали в земле и в этом я тоже усмотрел некую символику. Мы сваливали их в кучу и постепенно она стала внушительной.
На следующий день, когда мы уже собирались на паром, нас поймал о. К. и схватил меня за рукав, глядя, по своему обыкновению, ласково и наивно:
- Слава Богу, а я боялся, что уже уехали. Пойдем.
Он потащил нас в свой мед. пункт и вынес оттуда большой пакет с хурмой, лимоно-апельсинами, грейпфруто-мандаринами и чем-то еще слабо определяемым, но ароматным и красивым.
- Берите, дорогие мои, кушайте, только на всех разделите…
Мы долго махали ему, а он всё стоял и только напоследок крикнул:
- Только на всех поделите! С Богом!

7. Афонские дороги
Вышли из монастыря мы утром, после трапезы, предварительно узнав, как идти на Кариес, административный центр Афон и его единственный город.
- А вот видишь дорогу – сказали мне – вот все по ней и… придешь.
Замечу походя, что путешествуют по Афону только паломники, а монахи только в крайнем хозяйственном случае, как то если они водители или рыбаки. Очень сильно выглядит, когда видишь джип, который с ревом ведет в гору монах в мантии и клобуке, заглядишься на него, он улыбнется и по-шоферски залихватски махнет рукой и даст газу. Еще живописнее монах на моторке – борода развевается, он закладывает крутой вираж и уходит за мыс где у него стоят сети. Но это исключение, мир братии ограничен стенами монастыря.
- А сколько до Кариеса пешком? – спросил о. К., узнав, что мы ходили туда. Сам он живет в монастыре давно, но, видать, прогулок таких не совершал. Оттого все движения внутри стен обители приобретают особую значимость для его насельников.

Дорога шла сначала ровно, но за поворотом неожиданно круто поползла вверх и скрылась за кручей. Мы, кряхтя и тяжело переваливаясь, поползли вверх. Я почему-то был уверен, что за кручей подъем кончится – не тут-то было! Он взметался еще круче, бетон кончился и вверх нескончаемым трактом натужно поползла грунтовая дорога с помесью щебня и песка. Через пятнадцать минут я почувствовал, что задыхаюсь. Слава тащился сзади, задыхался, но не переставал восторгаться чем ни попадя:
- Ой, смотри, смотри скорее! – взывал он, но я, зная, что сейчас попаду на какой-то кустик или деревце, не оборачивался, экономя силы. Сзади слышалось:
- Ох, какая красота, ты только посмотри, это невероятно, а как, интересно, называется, надо листик сорвать, потом спросим, или веточку, нет веточку не буду, жалко, нет, ну какая красота…
При этом он шел сначала носом вперед, потом постепенно нос, а с ней и вся голова выворачивалась в сторону «красоты», затем разворачивало весь корпус и он продолжал идти задом-наперед. На что я говорил:
- Глазами вперед, вперед глазами иди – и он нехотя делал 180º.
Я постепенно уходил вперед и стоял, поджидая его на очередном повороте. Вдруг я услыхал Славин голос, явно обращенный к не к цветочку. Из-за поворота показались совсем старенький монах в ветхой мантии и больших стоптанных башмаках и Слава, который выспрашивал «правильно ли мы идем и сколько километров до Кариеса и сколько часов еще идти и…»
Старичок помотал головой, показывая отсутствие желания говорить и только показал вверх по дороге и махнул туда рукой, показывая, что идем верно. Я понял так, что это один из иноков, которые предпочитают с мирянами не общаться. Но на его беду выше по дороге стоял я и курил. Монах, завидев меня, сразу стал разговорчивым. Не буду передавать всего, сказанного им в мой адрес, только я сразу стал тушить сигарету, чем не смягчил его сердца. Он твердо зашагал дальше, отрываясь от нас медленно, но верно.
Меж тем вокруг действительно была красота – горы, густо заросшие кустарником, голубое небо, тихое море внизу, под нами и монастырские купола сзади. Но красота эта как-то не радовала, поскольку шли мы уже в тупом равнодушии. И в этот момент сзади показался пикап с местными греками, который затормозил возле нас, из окна высунулась рука и махнула нам, мол лезьте в кузов.
Натужно взревев, пикап ринулся вперед, мы стояли в кузове, держать за передний борт и ветер летел нам в лицо. Скоро мы догнали монаха, который взмахнул рукой и как-то по детски улыбнулся мне и исчез внизу.
Греки высадили нас у небольшой кошары, где паслись козы и несколько черных мулов, а недалеко, в распадке между кряжами гор стоял Старый Руссик, монастырь, которому 900 лет и где ранее жила вся русская братия, а теперь осталось только четыре монаха, для поддержания жизни в этой опустевшей обители.
От этого места идти стало легче, поскольку мы уже поднялись на основную высоту и шли ловчее, оглядывая афонские просторы и вдыхая чистый, медовый воздух гор.
Но тут встала новая проблема – дорога стала раздваиваться, причем одна уходила вниз, а другая – вверх. Если пойти по той, что вниз и ошибиться – невыносимо противно будет потом возвращаться вверх. А по той, что на развилке ползет вверх – сейчас идти не хочется. Указателей нет. И в этот момент вдруг появляется какой-то грек с ружьем и тут же старательно объясняет нам, где Кариес и еще что-то говорит, но – увы. Кроме «эвхаристо» ответить нам нечем.
Дорога разветвлялась еще не раз и на каждый случай появлялся невесть откуда случайный человек и говорил нам, куда сворачивать. Мало того, когда мы пошли было по одной дороге, да увидели завал и решили, что ошиблись, да уже повернули было обратно, опять возникли двое путников, чтобы сказать нам, что идем мы правильно.
Если бы не все эти встречи, плутать бы нам по афонским горам до ночи, а так мы скоро вышли на трассу уже по ту сторону горной цепи и направились по хорошей серпантинистой дороге на Кариес. По этой дороге, кстати, месяц назад Президент Путин ехал на джипе в монастырь Ватопед, где главная святыня – пояс Богородицы. Так Путин ехал, а за ним во всю мочь бежал мул. И туда и обратно, Правда, обратно ему было в гору и он на пол дороге скис, но вот чего он носился за Президентом, того никто понять так и не смог.
Мы ни за кем гоняться не стали и через час, порядком измочаленные, оказались в столице Афона – городе Кариес.


8. Столичная жизнь
Город, конечно, сильно сказано – поселок с несколькими улочками, мощеными камнем, двухэтажные домики. Зато, кроме иконных лавок, настоящие минимаркеты с едой, консервами, пивом и чем покрепче. Отдельно пекарня, откуда шел хлебный дух, аптека, почта и несколько таверн, где сидел народ, галдел на разных языках, среди которых я различил:
- Слышь, горчицу спроси там, есть у них горчица-то…?
Я спросил, где туалет и некоторое время изучал его двери, силясь понять, где тут «М», а где «Ж». Тут только до меня дошло, в первый раз за несколько дней, что никаких «Ж» тут нет в помине уже больше тысячи лет и я поразился этому открытию. Отсутствие слабого пола совершенно не чувствуется, нет никаких признаков мужского общежития, всё чисто, прибрано и идет своим чередом. Нет, я постоянно молился за жену, дочку и других родственных и знакомых мне дам, но вот для глаза отсутствие женщин совершенно было незаметно и естественно.
Выйдя из таверны, мы наткнулись на монаха с настолько русым и открытым лицом, что ошибиться было невозможно. Слава тут же вопросил его что-то на родном языке и тот так же просто стал отвечать.
Он сказал, что на паром мы уже не успели, а следующий будет только завтра, что гостиниц тут нет, а есть только окрест монастыри, где нас могут поселить на ночь, но что он сам тут внове и лучше расспросить кого из местных. На том мы и расстались, а я пошел по лавкам, спрашивая торговцев «Do you speak Russia?», на что они мотали головой, ибо не токмо русского, но и никакого иного, кроме своего греческого не ведали. В одной лавке я унюхал сладковатый запах из коробочек и спросил:
- What is it?
На что грек долго что-то лопотал.
-Can I eat it? Is it sweet? – спросил я и тот стал повторять « eat, eat”.
Я открыл коробочку, в которой оказался ладан.
- Нешто я тебе кадило, чтоб ладан есть? – спросил я и тот закивал – «кадило, кадило».
Наконец в одной лавке на традиционный вопрос юноша ответил:
- Да, конечно говорю – он оказался из Москвы, но сейчас живет в Греции и приезжает сюда подработать (таких, кстати, на Афоне немало). Он сказал, что есть монастырь Кутлумуш, в десяти минутах ходьбы, есть бывший русский Андреевский скит, там сейчас греки, но паломников тоже принимают, есть еще Каракал – вниз к морю, есть Буразидис, есть…
Но мы решили идти пусть в бывший, но русский и распрощались с ним, а он остался продавать афонские посохи для паломников и прочий церковный товар.
Странная земля – Афон, истинно нет в ней ни эллина ни иудея. Попутчиком нашим до скита оказался француз, бывший при этом православным монахом, солидный мужчина с окладистой бородой. Я тут вспомнил, что юноша с вытянутым лицом, который подчевал нас в Пантелеймоновом водкой оказался датчанином, в чем признался сам, т.к. плохо понимал, о чем я его спрашивал.
Француз предложил нам следовать за ним, поскольку он сам идет в Ахеонтрию (так теперь зовется Андреевский скит) и, действительно, довел нас до архандарика скита, где пожелал Божьей помощи (по-английски, что для француза почти подвиг). Мы поднялись по лестнице в «guest room» и попали там в общество худого монаха грека в очках, который принял нас так радостно, словно не видел много лет. В ответ на мою просьбу приютить на одну ночь, он даже несколько удивился, будто мы могли придти за чем-то другим:
- Of course, no problem, please, gust a minute… и он убежал пристраивать ранее пришедшую группу паломников. Мы выпили воды и съели по кусочку рахат-лукума и уставший после горных троп Слава задремал, повесив голову на грудь, а я стал разглядывать на стенах фотографии русских старцев. Когда-то составлявших духовную славу скита. Но монах прибежал скоро и, увидев, поникшую головушку Славы, засмеялся и громко пропел:
- Па-адъем!
Слава в ужасе выпучил глаза, решив с устатку, что снова оказался в армии.
Нам отвели келью на четверых, в компании с капитанами греческой армии, о чем они сами гордо сообщили. Это, впрочем, не помешало им на утро проспать всю Литургию и придти только к самому ее концу, может оттого, что у греков утром будят, стуча палкой о палку, что, после нашего трезвона, слышится колыбельной песней.
Сам скит представляет собой величественный архитектурный ансамбль, когда-то здесь процветала русская монастырская жизнь, но с XX-м веком стала угасать, притока из России новых монахов не было и в 1971 году умер последний русский монах. В 1992 году скит заняли греки и началась его новая жизнь, чему мы стали случайными свидетелями, но старая. Русская – до сих пор выглядывает изо всех щелей. В длинных коридорах общежительного корпуса всё как было, когда умер последний монах старой русской братии о. Сампсон. Вдруг надпись над дверью «Аптека», в кельях старые русские бумажные иконы, свалена какая-то рухлядь, везде разруха, но уже греки начинают ремонт и скоро уже не останется следов былой жизни.
Ранним утром, когда мы шли на Литургию, я задержался в палисаднике, разбитом еще русскими. Там устроены скамейки и вид оттуда открывается прямо на Святую Гору. Была еще ночь, но горизонт уже начал розоветь. Позже я вышел снова, сел на лавочку и полчаса смотрел на восход солнца над Афоном. Из храма доносилось пение греческой службы, а здесь шла своя особая Литургия, безмолвная, но полная внутренней силы и смысла.
После трапезы мы приложились к главной святые скита – святой главе Апостола Андрея Первозванного и пошли обратно в Кариес, где сели на автобус и поехали в Дафнии, порт, откуда идет паром. Дорога шла серпантином, причем довольно крутым и залихватским. В иных местах я бы почувствовал неприятные моменты, особенно, когда колеса, кажется, нависают над пропастью. Но тут как-то всё спокойно внутри и сидишь, любуешься видом склонов, морем внизу и горой Афон в лучах утреннего солнца и только следишь, как мелкая точка порта постепенно становится крупнее. В дафнии в таверне сидел та же публика из монахов, паломников, работяг и расфранченных западных туристов. Там я выпил бутылку пива рядом с греческим монахом, который сидел и важно курил тонкую сигарету.
- Видишь монах курит? – сказал я Славе, который мне на это постоянно пенял.
- У нас перед революцией тоже курили – сказал он.
Мы взошли на паром и через четверть часа ходу он уже поваливал к пристани столь милого сердцу Пантелеймонова монастыря. Мы были дома, но и его вынуждены были покинуть очень скоро.
Утром в день отъезда нас пошел провожать о. В., он оставался в обители еще на три дня. Мы говорили с ним о чем-то и вдруг о. В., глянув вверх, мне за спину, вдруг сказал, без особого, впрочем удивления:
- Ой, Христос!
Я повернулся и увидел, как в ясном небе два самолета пересеклись курсами и оставили за собой белые линии, образовавшие в треть неба правильную букву «Х». Все порадовались, но как-то спокойно – на Афоне еще и не такое в порядке вещей.


9. Олива св. Пантелеймона
Когда о.К. показывал нам свои садоводческие труды, раскиданные там и сям по монастырю, он неожиданно подвел нас к одной странной оливе, цветущей сбоку от «нижнего» храма, в особой клумбе. Эту оливу обрамляли цветы, небольшие кусты, и вся ее красота всячески подчеркивалась окружающим вниманием.
- А что это за дерево? – спросил кто-то из нас и о.К. внушительно сказал:
- Как, то - есть? Так эта та самая олива и есть!
Из его дальнейших слов мы узнали, что когда из отсеченной честной главы св. Пантелеймона полилось молоко, на месте этом выросло деревце оливы, а потом от ее ветви отломил один христианин отросток и посадил на этом самом месте, около которого сейчас стоим мы. Олива принялась и теперь это целое дерево, почитаемое не менее чем сами мощи св. Пантелеймона.
- И вот однажды – говорил о. К. и голос его дрожал – смотрю, а стоит у святого дерева человек и веточку отламывает. Я ему говорю: - ты что же делаешь, святое дерево ломаешь?! Как же потом оно болело! С того самого боку, где он его обломал. Я уж его и лечил и ночей сам не спал, вот только недавно опять со всех сторон принялось, слава Богу, опять растет и цветет. Милость Божья.
Мы стояли и смотрели на оливу, ветви которой уже были в завязи, еще несколько времени и расцветут на ней нежные цветы. И рядом с нами стоял о. К., но смотрел на эту оливу без нашего вдохновения, а внимательно, как садовник, который еще и врач человеков. Но он смотрел на нее еще и с той любовью, которая заставляет цвести и оливу, и души людские, и их надежды, которыми, как и верой, живет любая Божья тварь на этой прекрасной планете.

*********************

Сейчас я вспоминаю афонские картины и перебираю, какая же из них ярче. Все хороши, но особо часто мне вспоминается старичок монах, бредущий по дороге вверх в гору, на фоне ясного неба и, немного справа, сквозь зелень - купола с крестами Свято-Пантелеймонова монастыря.

Михаил Тарусин "Афонские будни" октябрь 2005 года