Одна маленькая девочка недавно сказала, что когда-нибудь напишет мемуары, и первой фразой в них будет:
«В детстве я жила в Коктебеле на даче у Адлеров».
Вот и я тоже. Хоть и не в детстве, но в мемуары пойдет.

Сперва тебя погружают в транс. Московский ритм жизни разбивается о коктебельский так же легко, как фарфоровые ебущиеся пастушки о нос каменного истукана с острова Пасхи. К примеру, мобильником здесь пользоваться западло. Если хочешь позвонить в Москву, полагается идти на почту. Для этого собирают большую компанию, о времени похода уславливаются за сутки, потом долго кого-то ждут или разыскивают. В последствии этот день входит в историю как День, Когда Все Ходили Звонить.

Или другой пример – ритуал литровой банки. Литровая банка в Коктебеле расположена вне повседневной шкалы ценностей. Она краеугольна. В литровой банке на рынке продают малину, но не всем, а лишь особо доверенным людям. После долгого разговора с избранным продавец назначает день, когда помытую банку необходимо вернуть. Впрочем, банку можно уже завтра передать молочнице, а на рынок вернуть ту, что будет после молока, это без разницы, потому что молочница тоже из наших и кому попало не продаст молоко, и тем более опять же в банке. Но раз уж вы и с молочницей знакомы, то пора приоткрыть завесу в святая святых. Оказывается, у родственника продавца можно купить свежую рыбу! Но не всегда и не всем. А только в пятницу с утра или уж во вторник на той неделе. И только тем, кто уже прошел посвящение литровой банки. Так что когда по коктебельской улице идет девушка с чистой литровой банкой, а встречная подруга приветствует ее словами: «Слушай, у тебя банка! Значит, завтра мне идти за рыбой, спасибо что напомнила» - никто уже ничему не удивляется.

Эта жизнь налажена и размерена. Если вам случится кого-то убить в период проживания в Коктебеле на вышеупомянутой даче, не надо бежать на исповедь к кому попало. Надо идти к своим. Передайте батюшке отцу Александру, что Марина просила зайти. У нее к нему дело. А впрочем, не надо, он и сам прийдет в четверг, кстати и банку литровую занесет, помытую.

А почему, собственно, среди этакой патриархальной пасторали может захотеться кого-то убить? А может. Там ведь и кроме банки много интересного происходит. Человек, каждую ночь стоящий у калитки на коленях, в слезах и рвоте, читающий нараспев Мандельштама и требующий, чтобы прощения у него просили все! все! но сам он умоляет о прощении и всегда будет любить одну только Лариску. Тени, ходящие ночью по саду непересекающимися путями, избегающие смотреть друг другу в глаза. Рука, стучащаяся в твою дверь в 6 часов утра, и хриплый, но интеллигентный мужской голос: «Алексей, нам надо поговорить». «Мама, не пей», а «Даша сегодня разбила Петину машину», и три дерущиеся женщины, и усатый двухметровый мужик, случайно пострадавший в их драке, и он сегодня будет у нас ночевать, потому что там у них началось такое… За пять дней отпуска десять лет проходят в неизвестном направлении туда-сюда как тараканы в банке, и что потом будет не знает никто. «В детстве я жила в Коктебеле на даче у Адлеров». Эта фраза, деточка, обещает увлекательные мемуары.

За время своего пятидневного пребывания в Коктебеле я ходил загорать купаться за черешней на рынок по горам бегал и осетрину жрал и море теплое и супчик лагман великолепен и гад карадагский цапнул меня за руку и нырял я с пузырями как обещал и сгоревшая шкура как пить дать облезет и усталые но довольные мы опять вернулись сюда и может все еще обойдется, но что-то я в этом теперь не уверен.