Было уже почти два часа ночи, когда они подошли к дому Сера.
  - А мы не разбудим его? - спросил Винсент.
  - Бог мой, куда там! Он работает ночи напролет. И почти целые дни. Мне кажется, он никогда не спит. Вот его дом. Это собственность его мамаши. Однажды она мне сказала: "Жорж, мой сын, хочет заниматься живописью. Ну, что ж, пусть занимается ею. У меня достаточно денег, чтобы жить нам обоим. Лишь бы он был счастлив". А Жорж у нее - примерный сын. Не пьет, не курит, не ругается, не шляется по ночам, не волочится за женщинами, не тратит денег ни на что, кроме холстов и красок. У него только один порок - живопись. Говорят, у него тут неподалеку есть любовница и сын от нее, но сам он о них никогда словом не обмолвился.
  - В доме, кажется, темно,- сказал Винсент.- Как бы нам войти, не потревожив семейство?
  - У Жоржа есть мансарда. Зайдем с другой стороны, может быть, там горит свет. Кинем ему в окно камешек. Нет, нет, кидать буду я. А то вы еще бросите неудачно, попадете в окно на третьем этаже и разбудите мамашу.
Жорж Сера сошел вниз, открыл дверь и, приложив палец к губам, повел гостей наверх. Когда он притворил дверь своей мансарды, Гоген сказал:
  - Жорж, я хочу тебя познакомить с Винсентом Ван Гогом, братом Тео. Он пишет как голландец, но во всем остальном это чертовски хороший парень.
Мансарда у Сера была очень большая, она занимала чуть ли не целый этаж во всю длину. На стенах висели огромные неоконченные картины, под ними высились подмостки. Висячая газовая лампа освещала высокий квадратный стол, на котором лежало сырое полотно.
  - Рад познакомиться с вами, господин Ван Гог. Сделайте милость, простите меня, я поработаю минутку. Надо еще раз пройтись в одном месте, пока краски не просохли.
Он взобрался на высоченный табурет и склонился над своей картиной. Газовая лампа бросала ровный, желтоватый свет. Двадцать маленьких горшочков с краской были аккуратно расставлены вдоль края стола. Сера обмакнул в краску кончик кисточки - таких маленьких кисточек Винсенту никогда не доводилось видеть - и с математической точностью начал наносить на холст цветные пятнышки. Он работал ровно, без всякого волнения. Движения у него были рассчитанные и бесстрастные, как у машины. Точка-точка-точка. Зажав отвесно кисточку в пальцах, он едва касался ею краски и тук-тук-тук-тук - сотни раз быстро ударял ею по полотну.
Винсент смотрел на него разинув рот. Наконец Сера обернулся и сказал:   - Ну, вот, я и выдолбил это место.
  - Ты не покажешь свою работу Винсенту, Жорж?- спросил Гоген.- Он ведь из тех краев, где пишут только коров да овец. О существовании нового искусства он узнал всего неделю назад.
  - Тогда, пожалуйста, влезьте на этот табурет, господин Ван Гог. Винсент взобрался на табурет и глянул на лежавшее перед ним полотно. Ничего подобного он не видел до этих пор ни в искусстве, ни в жизни. Картина изображала остров Гранд-Жатт. Здесь, подобно пилонам готического собора, высились какие-то странные, похожие скорее на архитектурные сооружения, человеческие существа, написанные бесконечно разнообразными по цвету пятнышками. Трава, река, лодки, деревья,- все было словно в тумане, все казалось абстрактным скоплением цветных пятнышек. Картина была написана в самых светлых тонах - даже Мане и Дега, даже сам Гоген не отважились бы на такой свет и такие яркие краски. Она уводила зрителя в царство почти немыслимой, отвлеченной гармонии. Если это и была жизнь, то жизнь особая, неземная. Воздух мерцал и светился, но в нем не ощущалось ни единого дуновения. Это был как бы натюрморт живой, трепетной природы, из которой начисто изгнано всякое движение.
Гоген, стоявший рядом с Винсентом, увидев выражение его лица, расхохотался.
  - Ничего, Винсент, с первого раза полотна Жоржа поражают любого точно так же, как и вас. Не смущайтесь! Что вы о них думаете?
Винсент поглядел на Сера, как бы прося прощения.
  - Вы меня извините, господин Сера, но в последнее время на меня свалилось столько неожиданностей, что я утратил всякое равновесие. Я воспитан в голландских традициях. Того, за что борются импрессионисты, у меня и в мыслях не бывало. А теперь вот я с удивлением вижу, как все мои прежние представления рушатся.
  - Понимаю,- спокойно ответил Сера.- Мой метод переворачивает все искусство живописи, и нельзя требовать, чтобы вы приняли его с первого взгляда. Видите ли, господин Ван Гог, до сего времени живопись основывалась на личном опыте художника. Я поставил себе цель сделать ее абстрактной наукой. Мы должны научиться классифицировать наши ощущения и добиться здесь математической точности. Любое человеческое ощущение может и должно быть сведено к абстрактному выражению в цвете, линии, тоне. Видите эти горшочки с краской на моем столе?
  - Да, я сразу обратил на них внимание.
  - Каждый из этих горшочков заключает в себе какое-то человеческое чувство. По моей формуле чувства можно изготовить на фабрике и продавать в аптеке. Довольно нам смешивать краски на палитре, полагаясь на случай,- этот метод уже стал достоянием прошлого века. Отныне пусть художник идет в аптеку и покупает горшочки с красками. Наступил век науки, и я намерен превратить живопись в науку. Личности предстоит исчезнуть, а живопись должна подчиниться строгому расчету, как архитектура. Вы меня понимаете, господин Ван Гог?
  - Нет,- сказал Винсент.- Боюсь, что не понимаю. Гоген подтолкнул Винсента локтем.
  - Но послушай, Жорж, почему ты уверяешь, что это именно твой метод? Писсарро открыл его, когда тебя еще не было на свете.
  - Это ложь!
Лицо Сера побагровело. Соскочив с табурета, он быст-" ро подошел к окну, побарабанил пальцами по подоконнику и напустился на Гогена:
  - Кто сказал, что Писсарро открыл это прежде меня? Я утверждаю, что это мой метод. Я первым применил его. Писсарро воспринял пуантилизм от меня. Я переворошил всю историю искусства, начиная с итальянских примитивов, и говорю вам, что до меня никому это не приходило в голову. Да как ты только смеешь...
Он свирепо закусил нижнюю губу и отошел к подмосткам, повернув к гостям свою сутулую спину.
Винсент был изумлен такой резкой переменой. У этого человека, который только что тихо сидел, склонившись над своей работой, были на редкость правильные, строгие в своем совершенстве 'черты лица. У него были бесстрастные глаза, суховато-сдержанные манеры ученого, погружённого в свои исследования. Голос его звучал холодно, почти назидательно. Минуту назад во всем его облике было нечто столь же абстрактное, как и в его полотнах. А теперь он, стоя в углу мансарды, кусал свою толстую красную губу, выпяченную из пышной бороды, и сердито ерошил кудрявую темно-русую шевелюру, которая только что была Аккуратнейшим образом причесана.
  - Хватит тебе, Жорж! - увещевал его Гоген, подмигивая Винсенту. - Всем известно, что это твой метод. Без тебя не было бы никакого пауантилизма.
Сера смягчился и подошел к столу. Гневный блеск его глаз понемногу гаснул.   - Господин Сера, - заговорил Винсент,- разве мы можем превратить живопись в отвлеченную, безличную науку, если в ней всего важнее выражение личности художника?
  - Одну минуту. Сейчас сами увидите.
Сера схватил со стола коробку цветных мелков и уселся прямо на пол. Газовая лампа ровно освещала мансарду. Было по-ночному тихо. Винсент присел по одну сторону Сера, Гоген - по другую. Сера все еще не мог унять свое волнение, и голос его прерывался.
  - На мой взгляд, - Сказал он, - все способы воздействия, существующие в живописи, можно выразить какой-то формулой. Допустим, я хочу изобразить цирк. Вот наездница на неоседланной лошади, вот тренер, а здесь публика. Я хочу выразить дух беспечного веселья. А какие у нас есть три элемента живописи? Линия, цвет и тон. Прекрасно. Чтобы выразить дух веселья, я веду все линии вверх от горизонта - вот так. Я беру яркие, светящиеся цвета, они у меня преобладают - в результате у меня преобладает теплый тон. Видите? Ну разве это не абстракция веселья?
  - Верно, - согласился Винсент.- Это, может быть, и абстракция веселья, но самого веселья я здесь не вижу.
Все еще сидя на корточках, Сера взглянул на Винсента. Его лицо было в тени. Теперь Винсент снова увидел, как красив этот человек.
  - Я не стараюсь выразить само веселье. Вы знакомы с учением Платона, мой друг?
  - Знаком.
  - Так вот, художник должен научиться изображать не предмет, а сущность предмета. Когда он пишет лошадь, это должна быть не та конкретная лошадь, которую вы можете опознать на улице. Камера создает фотографию; нам же следует идти гораздо дальше. Мы должны уловить, господин Ван Гог, платоновскую лошадиную сущность, идею лошади в крайнем ее выражении. И когда мы пишем человека, это должен быть не какой-то, к примеру, консьерж, о бородавкой на носу, а дух и сущность всех людей. Вы меня понимаете, мой друг?
  - Я понимаю, - ответил Винсент,- но я не могу согласиться с вами.
  - Придет время, и вы со мной согласитесь.
Сера встал на ноги и полой халата стер свой рисунок.
  - Теперь поговорим, как надо изображать покой, тишину, - продолжал он.- Я пишу сейчас остров Гранд-Жатт. Все линии тут я веду горизонтально, видите? У меня будет равновесие между теплыми и холодными тонами - вот таким образом; равновесие между темным и светлым цветом - вот так. Понимаете?
  - Продолжай, Жорж, и не задавай дурацких вопросов, - сказал Гоген.
  - А теперь мне надо показать печаль. Делаем все линии ниспадающими, вот как тут. Делаем преобладающим холодный тон - вот так, и накладываем темные краски - так. И поглядите - вот сущность печали! Это может сделать даже ребенок. Математические формулы компоновки пространства на полотне будут изложены в маленькой книжечке. Я уже разработал эти формулы. Художнику остается только прочесть книжку, сходить в аптеку, приобрести горшки с различными красками и неукоснительно соблюдать правила. Он будет истинным ученым и в то же время совершенным живописцем. Он сможет работать на солнце и при свете газа, сможет быть монахом или распутником, и не важно, сколько ему будет лет - семь или семьдесят,- всякая работа неизменно получится у него архитектоничной, безличной и совершенной.
Винсент в ответ только заморгал глазами. Гоген рассмеялся.
  - Он думает, что ты сумасшедший, Жорж.
Сера стер последний штрих на полу и кинул халат в темный угол.
  - Вы в самом деле так думаете, господин Ван Гог? - спросил он.
  - Нет, нет, что вы! - запротестовал Винсент.- Меня самого слишком часто называли сумасшедшим, чтобы это могло прийти мне в голову. Но все же я допускаю это: ваши речи звучат очень странно!
  - Видишь, он все-таки хочет сказать, что ты сумасшедший, Жорж,- не унимался Гоген.
В эту секунду все услышали громкий стук в дверь.
  - Mon Dieu! - простонал Гоген. - Мы опять разбудили твою мамашу! Ведь она предупреждала, что если еще раз застанет меня здесь ночью, то задаст мне хорошую взбучку.
Вошла мамаша Сера. Она была в халате и ночном чепце.   - Жорж, ты обещал мне не работать больше целыми ночами. А, это вы, Поль? Почему вы не платите мне за квартиру? Тогда уж я устроила бы здесь для вас и постель.
  - Ну, если бы вы, мадам Сера, пустили меня в евой дом, я вообще перестал бы платить за квартиру.
  - Нет уж, спасибо, одного художника в доме вполне достаточно. Я принесла вам кофе и бриошей. Если вам приходится работать, так по крайней мере надо хоть поесть. Поль, кажется, мне надо спуститься вниз и принести вам бутылку абсента?
  - А вы, случайно, не выпили ее, мадам Сера?
  - Поль, не забывайте, что я вам уже обещала головомойку.
Тут вышел из темного угла Винсент.
  - Мама,- сказал Сера,- это мой новый друг, Винсент Ван Гог.
Мамаша Сера подала ему руку.
  - Я рада видеть друзей моего сына даже в четыре часа утра. Чего бы вам хотелось выпить, господин Ван Гог?
  - Если не возражаете, я выпил бы стакан гогеновского абсента.
  - Ни за что! - воскликнул Гоген.- Мадам Сера держит меня на пайке. Одна бутылка в месяц. Попросите чего-нибудь другого. Ведь на ваш басурманский вкус все равно - что абсент, что дрянной шартрез.
Три художника и мамаша Сера, разговаривая, сидели за кофе и бриошами до тех пор, пока в окно не заглянуло, осветив мансарду желтым светом, утреннее солнце.
  - Пора идти одеваться, - заметила мамаша Сера. - Приходите к нам как-нибудь пообедать, господин Ван Гог. Мы с Жоржем будем вам рады.
Провожая Винсента до двери, Сера сказал:
  - Боюсь, что я объяснил вам свой метод чересчур примитивно. Приходите ко мне в любое время, мы будем вместе работать. Когда вы поймете мой метод, вы увидите, что старой живописи пришел конец. Ну, а теперь мне пора вернуться к своей картине. Надо выдолбить еще одно место, а потом уже я лягу спать. Передайте, пожалуйста, привет вашему брату.
Винсент и Гоген прошли по пустынным каменным ущельям улиц и поднялись на Монмартр. Париж еще не проснулся. Окна домов были плотно закрыты зелеными ставнями, на витрины магазинов опущены жалюзи; по улицам катили маленькие крестьянские тележки, - они возвращались домой, сгрузив на рынке овощи, фрукты и цветы.
  - Давай поднимемся на вершину Монмартра и посмотрим, как солнышко будит утренний Париж,- предложил Гоген.
  - О, с удовольствием!
Миновав бульвар Клиши, они пошли по улице Лепик, которая, огибая Мулен де ла Галетт, извивами поднималась на Монмартр. Дома здесь попадались реже, появились лужайки с цветниками и купами деревьев. Улица Лепик внезапно оборвалась. Винсент и Гоген двинулись по извилистой тропинке через рощу.
  - Скажите откровенно, Гоген, что вы думаете о Сера? - спросил Винсент.
  - О Жорже? Я так и знал, что вы спросите о нем. Жорж чувствует цвет, как ни один человек со времен Делакруа. Но он умничает и сочиняет всякие теории. А это уже не годится. Художники не должны размышлять над тем, что делают. Теориями пусть занимаются критики. Жорж внесет определенный вклад в живопись, обогатив колорит, и его готическая архитектоничность, вероятно, ускорит возврат искусства к примитивизму. Но он сумасшедший, право же, сумасшедший,- вы могли убедиться в этом сами.
Идти было нелегко, но когда они взобрались на вершину, перед ними открылся весь Париж - море черных кровель и церковных шпилей, вырисовывавшихся в утренней дымке. Сена рассекала город пополам, сияя, словно извилистая лента чистого света. Дома сбегали по склонам Монмартра и уходили вниз, в долину реки, потом вновь поднимались на высоты Монпарнаса" Чуть пониже ярко горел, будто подожженный солнцем, Венсепский лес. На другом краю города сонно темнела не тронутая лучами зелень Булонского леса. Три главных ориентира столицы - Опера в центре, Собор Парижской богоматери на востоке и Триумфальная арка на западе - высились, мерцая в утреннем свете, подобно огромным курганам, выложенным разноцветными каменьями.



Отрывок из романа Ирвинга Стоуна "Жажда жизни"

Интересно...

ух-ты!! а где это?
вот уж не знал, что этому так вот