Любовь является ведущей потребностью человека, од¬ним из главных способов укоренения его в обществе. Человек лишился природных корней, перестал жить жи¬вотной жизнью. Ему нужны человеческие корни, столь же глубокие и прочные, как инстинкты животного. И одним из таких корней является любовь. “Что любовь есть вообще драгоценное благо, счастье и утешение чело¬веческой жизни — более того, единственная подлинная ее основа—это есть истина общераспространенная, как бы прирожденная человеческой душе”.
Всякая любовь является любовью к конкрет¬ным, данным в чувстве вещам. Любви к абстрактному, воспринимаемому только умом, не существует. “Мысли¬мое,— категорично утверждает Гегель,— не может быть любимым”. Любовь к ближнему — это любовь к людям, с которыми вступаешь в отношения, любовь к добру — любовь к конкретным его проявлениям, тем поступ¬кам, в которых оно находит свое выражение, любовь к прекрасному — влечение к вещам, которые несут в себе красоту, но не любовь к “красоте вообще”. Нель¬зя любить “человечество”, как нельзя любить “человека вообще”, можно любить только данного, отдельного, индивидуального человека во всей его конкретности.
Особо следует подчеркнуть такую черту любви, как ее универсальность: каждый человек находит, в конце концов, свою любовь и каждый является или со временем станет объектом чьей-то любви. Красив человек или безобразен, молод или не очень, богат или беден, он всегда мечтает о любви и ищет ее. Причина этого про¬ста: любовь — главный и доступный каждому способ са¬моутверждения и укоренения в жизни, которая без люб¬ви неполнокровна и неполноценна. В ранней молодости настойчиво ищут, прежде всего, эротическую любовь, позднее приходит любовь к детям или к Богу, прекрасно¬му или к своей профессии и т. д. Любовь может вспы¬хивать и гаснуть, одна любовь может замещаться или вытесняться другой, но человек всегда или любит, или на¬деется полюбить, или живет воспоминаниями о былой любви.
[показать]

Любовь всегда означает новое видение: с приходом любви и ее предмет, и все его окружение начинают восприниматься совершенно иначе, чем раньше. Это выглядит так, как если бы человек в один момент был перенесен на другую планету, где многие объекты ему незнакомы, а известные видны в ином свете. Новое видение, сообщаемое любовью, это, прежде всего видение в ауре, в модусе очарования. Оно прида¬ет объекту любви особый способ существования, при ко¬тором возникает ощущение уникальности этого объекта, его подлинности и незаменимости. Любовь, создающая ореол вокруг любимого объекта, сообщает ему святость и внушает благоговение. О том, сколь сильным может быть благоговение, говорит, к при¬меру, то, что даже самые уродливые изображения бого¬матери находили себе почитателей, и даже более много¬численных, чем хорошие изображения.
А. Шопенгауэр и 3. Фрейд полагали, что любовь ос¬лепляет, притом настолько, что в любовном ослепле¬нии человек способен совершить преступление, ничуть не раскаиваясь в этом. Но любовь не ослепление, а именно иное видение, при котором все злое и дурное в лю¬бимом предстает только как умаление и искажение его подлинной природы. Недостатки любимого, замечает С. Л. Франк,— это как болезнь у больного: ее обна¬ружение вызывает не ненависть к нему, а стремление выправить его.
Ситуация, создаваемая любовью, парадоксальна: два человека становятся одним и одновременно остаются двумя личностями. Это ведет к тому, что любовь при¬обретает не только облик совпадения и согласия, но и облик конфликта и борьбы. Эту внутреннюю проти¬воречивость любви хорошо выразил Ж.-П. Сартр, считав¬ший конфликт изначальным смыслом “бытия-для-другого”. Единство с другим неосуществимо ни фактически, ни юридически, поскольку соединение вместе “бытия-для-себя” и “другого” повлекло бы за собой исчезнове¬ние отличительных черт “другого”. Условием отождест¬вления “другого” со мною является постоянное отрица¬ние мною, что я — этот “другой”. Объединение есть источник конфликта и потому, что, если я ощущаю себя объектом для “другого” и намереваюсь ассимилировать его, оставаясь таким объектом, “другой” воспринимает меня как объект среди других объектов и ни в коем слу¬чае не намеревается вобрать меня в себя. “...Бытие-для-другого,— заключает Сартр,— предполагает двой¬ное внутреннее отрицание”.
Поскольку любовь — это конфликт, на нее можно пе¬ренести все общие положения о социальном конфлик¬те. В частности, можно сказать, что чем больше эмоцио¬нальная вовлеченность, тем острее конфликт; чем креп¬че было раньше согласие, тем острее конфликт; чем он острее, тем больше будет изменений, выше их темпы и т. д.
Однако, хотя любовь всегда включает не только един¬ство, но и конфликт, она почти всегда приносит с собою ощущение радости, счастья и специфического внутрен¬него освобождения.
“Тайна велика сия есть”, сказано о любви еще в глу¬бокой древности.
Перечисленные особенности любви — это лишь то, что понятно в ней, или, лучше сказать, то, что лежит перед глазами.
Но в любви, несомненно, есть и что-то непонятное, роковое и даже мистическое. И возможно, что как раз эта, не поддающаяся объяснению сторона тяготения душ друг к другу и является главным в любви.
Вероятно, никогда не иссякнут споры о соотношении разумного и иррационального, физического и духовного в любви. Ясно, однако, одно: через нее мы осознаем, познаем и смысл жизни вообще, и собственную автономию. Любовь всегда счастлива, несчастлива лишь нелюбовь, ее отсутствие. Любовь – это критерий для нас самих и для окружающих наших способностей, нашего искусства быть человеком.