Сама философия и есть попытка быть словом мира.

Что простор способен иметь место среди причинно-следственных цепей, об этом невозможно проинформировать и это так же невероятно, как настоящее создание искусства. Простор тем не менее есть. Он существует не по способу ещё не занятого пространства, а по способу существования вещей искусства, хранящих тишину мира.

Искусство слова не в том, чтобы отыскать в лексиконе нужный инструмент, как подбирают ключ, а в умении допустить слово до звучания во всём его размахе.

Слово отличается от условного знака тем, что оно исторично не в хронологическом прохождении через разные этапы развития, а в способности перекликаться со значительностью уникального исторического события без превращения его в ещё одно очередное.

И частный язык не приближается к всечеловеческому, когда вытравляет свои уникальные черты, обманутый тем самообманом, что будто бы ради общения с мировым сообществом надо держаться наиболее обобщенных форм.

(Слово в своём существе голос события. Язык человечества существует постольку, поскольку есть человеческая история со своим говорящим событием. Событие мира основное в этой истории. Согласие мира говорит голосом тишины. Его знак невынужденное и ненарушенное молчание. Единственный всечеловеческий язык говорит своим молчанием. Слово поэзии и мысли не нарушает согласной тишины мира. Затаившаяся тишина мира-согласия, слово поэзии и мысли в своей сути одно и то же событие, если понимать последнее как начало человеческой истории, а не её срыв.)

Знак возникает, когда определённая видимая, слышимая или как-то ещё присутствующая для нас фигура наполняется значительностью, принадлежащей не этой фигуре, а событию. \различение между быть значимым и значить что-то определённое.

Понять вещь - это увидеть, вглядываясь, вещь такой, какая она есть. Понимать знак мы начинаем, наоборот, когда перестаём сосредотачиваться на его фигуре (как при быстром чтении "проглатываем" слова) и начинаем видеть за ним то, на что он указывает; когда смотрим уже не на знак; когда переводим с него взгляд на другое.

Могут возразить: при понимании вещи мы ведь тоже перестаём видеть её внешность, усматриваем её суть. На суть же вещи указывает и знак. Имя вещи есть поэтому сама вещь. Вещь значима постольку, поскольку она присутствует, а присутствует она не помимо слова.

Почему слово при попытке сосредоточить на нём внимание расплывается? Оно нацелено лишь когда говорит; вынув его из контекста, мы теряемся. \быстро прыгать по тонущим кочкам.

Но только тогда, когда ты вдруг станешь ловцом мяча, который бросила тебе вечная партнёрша в средоточие твоего существа, с её безошибочной точностью, по дуге из тех, что применяет Бог в своём великом мостостроительстве, - только тогда умение поймать есть способность, - не твоя, мира. То, что внезапно бросает судьба, я ловлю не потому что развил в себе ловкость, а потому что уступил себя миру, его уму, смыслу.

Слово в своём существе до размена его на значения есть чистая значительность.

Мы снимаем мысли со смысла мира так же, как впечатления о вещах со свойств вещей. 

Вещи обращены к нам как вести прежде чем мы начнём их опознавать и познавать. В событии вещи как чистой вести впервые даёт о себе знать, осуществляется и начинает свою историю человеческое существо. Оно имеет смысл, поскольку прежде всякого формирования сознания уже вбирает в себя событие мира. Событие мира прямо касается человека и целиком захватывает его. Лишь вторично он может отгородить себя от мира, отразив его сознанием. Человеческое существо - место для присутствия мира. В возможности быть таким местом мы впервые узнаём себя.

Понимание в смысле умения вместить вещи предполагает принятие их как они есть по своему существу. Это подразумевается, когда мы говорим, что открыты миру. Понимание - такое умею и могу, которое заранее согласно с тем, что вещи не просто имеют право, но должны быть для меня самими собой. Понимание включает принятие вещи в согласии с ней. Согласное принятие не привходящее свойство, а существо понимания. Понимание не столько захват, сколько захваченность. Понимание в мире было бы невозможно, если бы вещам не оставляли возможность быть свободными. 

София в философском прояснении этого слова именует сущность человека, способность понимания в открытости, дающей через своё присутствие возможность поприсутствовать миру. Такое понимание не состоялось бы без принятия мира как он есть; без согласия с ним. Но допускающее, принимающее и одновременно разрешающее согласие - смысл греческого слова филия. Философия - здесь дважды сказано одно и то же: принимающее согласие с тем, что есть, и умеющее принятие его таким, какое оно есть.

Философия как принимающее понимание совпадает с существом человека. Человеку не иногда свойственно философствовать, а он и есть в своём существе философия: понимание в мире, "могу" и "умею" ума, до всякой практики и всякого познания неким образом уже открытого миру, потому что нашедшего в самом себе мир как согласие, которое допускает быть истине вещей.

Человек в своём сущесве, чистое присутствие и принимающее понимание, может дать слово миру. Мир требует человека для своего явления. Человек в свою очередь требует мира, потому что иначе как в целом мире себя не узнаёт. Мир требует человека чтобы показать свою истину; человек требует мира чтобы найти себя. Мир требует человека чтобы присутствовать в языке; человек осуществляется давая слово миру. Это соотношение мира, человека и языка не похоже на математические уравнения. Оно не решаемое, а решающее.

Мы не чувствуем слово, пока не участвуем в событии, о котором слово. Слово касается нас, ожидая от нас ответа. Оно касается нас даже не как уже сказанное, а ещё раньше в качестве значительности, которая одна у мира и слова и в которой укоренено слово родного языка. Мы всегда с самого начала имеем дело с этой значительностью, чувствуем её, участвуем в ней, отвечаем ей. Мы осуществляемся в той мере, в какой принадлежим значительности события.

Не будь толпой, не обособляйся. Следуй общему, сделай так, чтобы на тебе именно потому и благодаря тому, что ты не огородился в частное, толпа прервалась, перестала быть толпой. Противоположное тому, приращение толпы ещё на единицу случилось бы, если бы ты обособился.

Следование всебщему как "моё личное" следование тоже делает человека толпой. Последний оплот человеческого сообщества, всеобщее, делается тогда добычей частника. Толпа сложилась, когда каждый стал иметь в виду своё. Толпу сделало толпой мнимое отгораживание всех от всех. Никакое обобществление распавшимся уже не поможет. Толпа преодолевается только пониманием того, как в мнимо особом разумении каждого невидимо правит логос.

Философия говорит, как надо вести себя в отношении мира. Но мир - открытая вещь. Человеческое отношение к миру поэтому - свобода. Первая забота философии - освобождение. Гераклитовское "надо следовать всеобщему" значит: надо прежде всего всегда помнить, что мы, люди, раньше, чем окружающей среде и обстоятельствам, принадлежим миру как целому. Мир один. Не надо быть человеком толпы и выкраивать себе частный мир на потребу, вырабатывать картину мира.

Мы не видим в мире ничего, кроме мира, огня и вещей, но из-за того, что не видим, не должны решить, что ничего нет. То, что кроме, просто совсем другое. Оно "ничто" любому "что". Оно и есть настоящее дело философии. Гераклит кричит о том, что не может и не должен назвать то, что от всего отделено. Интерпретаторы пытаются разъяснить ему самому, что он "имел в виду". Но он не "имел в виду" ничего, когда говорил об "отделённом". Оно по определению таково, что его нельзя "иметь в виду". Мы может видеть только его отсутствие среди "всего". Само по себе оно таково, что ни при каких поворотах глаза и подходах мы не можем его видеть. "Другое" огня, меняющее огонь на вещи, "другое" вещей, меняющее их на огонь, не может быть названо, поскольку "от всего отдельно". Вовсе не так, что отдельное уже не будет ни логосом, ни софией, ни разумом. Отдельное от логоса не значит нелогичное. Оно отдельно и от нелогичного. 

В гераклитовском "ночь и день одно" нет места для привычного понимания, потому что другое ночи для нас - день, другое дню - ночь, но единое ночи и дня - другое ночи в такой же мере, в какой другое дню. 

Логос не информация. Он молния. Что истина не фигура, а свет, настолько же часто повторяется, насколько трудно внедряется. 

Настоящая проблема человека, выбравшегося из платоновской пещеры, не в том чтобы привыкнуть к блеску дня - такое после упражнения стало бы всё-таки возможно, - а в том, что Солнце там ослепляет каждый раз заново. Оно в себе такое, что с ним невозможно освоиться. Оно другое не один раз по отношению к бледным теням, а всегда. "Солнце каждый день новое" (Гераклит). \другое не по отношению к, а другое по существу, всегда.

Что такое вечное? Занимающее всё время? но говорят: время - образ вечности. Если так, мы не можем сказать, что вечное - это занимающее всё время: прообраз не определяется своим изображением. Скорее время определяется из вечности. Каким образом время получает себя от вечности? Оно отрезок вечности? Но вечное ни в своей бесконечности, ни в своей новой юности не может делиться. Вечность присутствует во времени не отчасти. Новость как существо вечности составляет существо времени. Время есть там, где новое отграничилось от старого. Или новое и есть сама временная граница? Во всяком случае, время по своему существу есть присутствие вечного: нового. Время получается оттого, что есть - дано и даётся - небывалое. Вовсе не так, что если есть время, будет и событие. Скорее наоборот. Мы говорим: время тянется, а ничего не происходит. Мы можем ещё сказать: время остановилось. Или: безвременье. Биологически мы живы, но времени нет. Сейчас много говорят о конце истории. Она иссякла не потому, что прервались причинно-следственные цепи - все тянутся, - но потому, что в век планетарной техники, в век постава новое событие стало невозможным. Будущее колонизировано планированием, в нём может произойти только запрограммированное или подлежащее программированию. Запрограммированное не событие,как и незапрограммированное - тоже не событие, а повод расширить сферу знания и планирования. Событие тогда в принципе исключено. То, что раньше было событием, стало теперь частью, проблемой или задачей постава. Для всего небывалого в принципе заранее есть или должны быть готовы способы обращения с ним. Новое стало очередным. В очередном вечность как безусловная новизна скрыта. Когда нет события с его новым - не ещё одним, а другим, - история окончилась.

И всё же мысль всегда участвует в логосе-молнии, не сама себе, конечно, устраивая это участие. Мы имеем отдалённый опыт правящей молнии в восторге, внезапном, мгновенном и безотчётном. Или в ужасе, но не таком, который близок к боязни, а в светлом, коорый ближе к восторгу. В ужасе-восторге тело, душа и ум сплавляются в целое простое существо. Они не суммируются. Мы представляем возвращение тела, ума и души к собранности через их сложение уже исходя из нашей обыденной привычки к самосознанию. В восторге-ужасе обыденное самосознание прекращается. Неточно даже сказать, что человеческая "психика" в восторге-ужасе упрощается и становится напряжением, тонусом; не с "психикой" происходит упрощение, как бы в её рамках, а всё человеческое существо уступает себя искре восторга. Собственного своего у него тогда не оказывается. Человек "себя не помнит", но не отчуждается от себя, наоборот, достигает собранности; и счастлив, хотя страдает. Так молния и гром приводят человеческого младенца в ужас, но редко запугивают и подавляют, скорее по-особенному бодрят. Захваченный ужасом-восторгом - это бывает в чистом виде в детстве, позднее занятость мешает захваченности, но опыт привязанности к другому пересиливает первое, возвращает второе, - узнаёт своё существо как безусловно родное и тем более собранное в единство, что очень упростившееся, и одновременно вовсе не свойское, каким можно было бы распоряжаться. Став собой, он становится над собой менее властен. Человеческое существо повисает над бездной, от которой не отшатывается; наоборот. Она ему не чужая, при том, что открывается как смерть. Человек в упоении ужаса видит смерть в своём существе. Он видит и больше: что бездна смерти не чужая ему. Даже смерть нечто такое, через что он проходит. Узнавая себя в бездне, неподвластный себе, человек возвращается к себе. В беззащитной нищете над бездной, которая и смерть, он не теряет себя - если не теряется, - а впервые находит. Он видит не тело, душу и дух или их сумму. Собранный в восторге, он другой тому, каким знал себя, с телом, душой или умом. Они не становятся ему чужими, но уже нельзя сказать, что ум выше тела или наоборот. Ближе ли то, чем захвачено и в чём осуществляется человеческое существо, уму, душе или телу - открытый вопрос. Правящая молния прежде всего дарит всему простое умение быть собой. Человека как будто бы долго обучают быть человеком. Но правит человеком не воспитание с его предписаниями. Без того, чтобы его научили, человек умеет быть собой, в захваченности упрощаться до прозрачной собранности.

Золото-огонь её истины для вещи самое близкое (она сама) и самое далёкое (конец её пути), близкое и далёкое одновременно.

Каким бы ни было будущее, оно обязательно будет таким, что не отменит того, чего мы по-настоящему достигли.

Понимание в его полном размахе противоположно не непониманию, а расчёту. Понимание в своём существе - принятие, в том числе принятие непонятного.